Ярослав Жаворонков: «Человек, написавший один роман, еще не обязательно писатель»

Вы переехали в Москву в 18 лет. Сейчас вам 29. В какой момент вы осознали себя писателем?

Я все еще не уверен, что этот момент настал. Желание писать появилось у меня достаточно давно, еще в студенчестве. Тогда же начались первые попытки.

А вот ощущение себя именно писателем, возможно, есть, а возможно, и нет. Когда-то меня занимал вопрос, смогу ли я написать роман. Я хотел это сделать, и меня волновало, получится или нет. Получилось. Потом получилось написать второй. Тогда я, возможно, еще думал, писатель я или не писатель. Сейчас вообще об этом не думаю.

Чтобы называть себя представителем какой-то профессии, нужна определенная статистика. Человек, починивший одну машину, еще не автомеханик. С человеком, написавшим один роман, примерно та же история. Он необязательно писатель.

Если отвечать категорично, то, наверное, да, я писатель. Я все-таки занимаюсь художественной прозой, пишу романы. Но гораздо больше меня интересует, что я делаю, чем-то, как себя называю.

А если нужна короткая подпись под интервью?

Тогда вполне подойдет «писатель». Или «автор романов» с указанием названий. Если хочется подробнее, можно написать «филолог, редактор». Главное, чтобы это хотя бы как-то соответствовало действительности. То есть не зоолог.

Как выстраивается ваш писательский процесс? Это скорее вдохновение или дисциплина?

В первую очередь это, конечно, удовольствие. Наверное, даже какая-то потребность.

Но мой писательский процесс не строится по принципу: сегодня есть вдохновение, завтра нет, поэтому сегодня пишу, а завтра не пишу. У меня довольно стандартный распорядок. Обычно я встаю рано и до основной работы пишу, что-то изучаю для будущих текстов, редактирую собственные материалы. Короче, работаю над текстами.

Мне кажется, это серьезный подход к тому, чем занимаешься. В конце концов, тексты пишет тот, кто их дописывает, а не тот, у кого сегодня нашлось время, а на следующей неделе уже нет и вообще ничего не хочется.

Насколько сложно одновременно быть редактором и писателем? Особенно когда собственный текст попадает к другому редактору?

Мне кажется, то, что я сам редактор, скорее помогает, когда редактируют мои тексты. Я стараюсь бить себя по рукам и не усложнять жизнь коллеге по ту сторону рукописи.

Я понимаю, что от собственного текста невозможно дистанцироваться в достаточной степени, чтобы посмотреть на него совершенно непредвзято. И не важно, сколько времени прошло после написания.

Когда редактировали мой второй роман в «Поляндрии», я получил довольно большой объем правок. Были моменты, по которым мы договаривались и немного спорили. Что-то в итоге оставили так, как хотел я. Но с большинством правок я согласился.

Когда работаешь с профессионалом, это достаточно легко: его предложения основаны не на субъективных предпочтениях, а на вполне конкретной логике.

Вы работали с очень разными книгами, в том числе с эзотерикой. Это был интересный опыт?

Да, очень специфический, но интересный. И общение с авторами, и сами книги.

С кем-то я встречался лично, с кем-то созванивался. Иногда получались довольно занятные разговоры. Когда тебе на полном серьезе рассказывают: «Вот это моя прошлая жизнь», «А вот эта — позапрошлая», «Ко мне спустился дух с другой планеты». И ты сидишь, пытаешься понять, насколько человек действительно во все это верит. Иногда даже хочется немного поверить, что, может быть, это просто такой образ.

Но вы сидите вдвоем, обсуждаете условия договора, никакой публики, никакого микрофона — и человек совершенно серьезно рассказывает тебе про духа с другой планеты.

Бывает ли, что редактор понимает: текст нужно исправить, но в итоге оставляет авторские шероховатости?

Такое действительно бывает. Читаешь текст и понимаешь, что его нужно переделать. А потом выясняется, что именно в таком виде он нужен конкретным читателям.

Это интересный опыт: иногда какие-то шероховатости лучше оставить, а какой-то, условно говоря, бред — убрать. Не все нужно исправлять исключительно потому, что редактору так кажется правильнее.

Кроме того, сейчас становится все популярнее авторский голос. Не просто набор приемов и не просто рассказ о том, как живут пчелы, существуют черные дыры или устроена экономика черного рынка, а еще и личность человека, который об этом рассказывает.

Читателю важно соприкоснуться не с безликим текстом, а с конкретным автором. Даже если это совершенно неизвестный человек.

Вы переехали в Москву совсем молодым. За эти годы менялось ли ваше представление о том, что значит быть мужчиной?

Меня недавно, полгода назад, назвали зумером. Я в истерике пошел гуглить, обнаружил, что никакой единой классификации, которой следует весь мир, нет. Но по большинству классификаций мой год рождения действительно попадает в зумерское поколение.

Я категорически это не принимаю и кричу, что я миллениал. У меня нет TikTok, я не умею кататься на самокате, у меня вообще больная спина.

Что касается того, каково это — быть мужчиной, я, кажется, никогда особо не задавался таким вопросом. В том смысле, что никогда не пытался понять, как именно нужно соответствовать этому статусу.

Все эти фразы — «Будь мужиком!», «Что ты, не мужчина, что ли?» — мне кажутся совершенно бессмысленными. У них буквально нет лексического значения, зато есть набор ассоциаций. И этот набор мне не нравится.

Терпи, бери ответственность за все, непонятно за что, зарабатывай, обеспечивай, все решай сам, не проси помощи. И так далее.

При этом само поле значений довольно размыто. Каждый, наверное, приблизительно понимает, что имеет в виду собеседник, когда говорит: «Будь мужиком». Но четкого определения все равно нет. Все зависит от того, что конкретный человек вкладывает в эту фразу.

Я не проверял, но уверен, что в словаре фразеологизмов или устойчивых выражений нет определения выражения «будь мужиком». Хотя будет неловко, если после интервью я это загуглю — и окажется, что есть.

Мне не нравится, когда мне говорят, каким я должен быть и что должен делать. Думаю, никому не нравится, когда ему указывают, каким быть.

Мне кажется, каждый человек может быть каким угодно — мужчина, женщина, не важно. Главное — существовать в рамках общепринятых моральных границ. Человек должен быть человеком в первую очередь. Не делать плохого другим людям, по крайней мере без причины. Стараться делать что-то хорошее для себя, близких, простите за пафос, для мира.

Это не значит, что каждый должен пойти собирать мусор в парке или сажать цветы на клумбе у дома. Но работать на благо какого-то более-менее экологичного пространства вокруг себя, мне кажется, имеет смысл каждому.

А что значит быть мужчиной? Не знаю. Мне, если честно, все равно.

Есть ли темы, на которые мужчинам сложнее писать, чем женщинам?

Черт его знает. Если не брать очевидные размышления о том, что связано с физиологией, то, с моей точки зрения, как будто бы нет.

Есть другие точки зрения, согласно которым, если ты не женщина, то не можешь писать от лица женщины или делать ее главным героем. И наоборот: не можешь писать о темнокожем персонаже, если сам не темнокожий. Это не очень актуально для России, но я слышал о таких примерах в Штатах.

Подобные ограничения касаются не только гендера и расы, но и национальности, пережитых событий, профессионального опыта.

Меня, например, обвиняли в том, что я позволяю себе делать женщин главными персонажами, хотя сам не переживал женский опыт. Но я, как и любой другой человек, многого не переживал. Это означает, что писатель должен попробовать десять разных профессий, прежде чем писать роман, или вообще писать только автофикшен?

Мне кажется, человек может представить что угодно. Дальше вопрос в том, насколько хорошо у него получилось. Это зависит от целей, уровня мастерства, ответственности и того, насколько тщательно автор изучил тему.

Например, я не возьмусь подробно описывать военные действия, в которых не участвовал. По крайней мере, не без консультаций с людьми, которые имеют соответствующий опыт. Но даже если я возьму тысячу консультаций, меня научат разбирать и собирать все существующие в мире виды огнестрельного оружия, это еще не значит, что я сам все прочувствую. Поэтому вряд ли я сделал бы такую тему центральной.

В одном из интервью вы говорили, что для вас важно хорошо зарабатывать, чтобы иметь возможность спокойно жить в столице и заниматься тем, что нравится. Сколько денег нужно, чтобы почувствовать, что все получилось?

Тут дело даже не в конкретной сумме. Если говорить о каком-то базовом минимуме для комфортной жизни, то я все равно буду работать. Во-первых, работа развивает мозги или, по крайней мере, не дает им совсем зачерстветь.

Но если говорить об уровне дохода, который позволил бы мне полностью обеспечивать себя писательством, то это должны быть довольно большие деньги. Нужно купить участок, построить дом. В квартире мне как-то не очень представляется комфортная жизнь. Дом с двумя комнатами тоже строить странно. Очевидно, понадобится библиотека, хотя ее, наверное, можно совместить с кабинетом.

В общем, нужны такие гонорары, которые позволяли бы жить не просто в среднем классе, а хотя бы в верхнем его сегменте. Если они будут меньше, я, конечно, тоже буду рад, но все равно продолжу работать.

Сейчас писательство приносит мне настолько небольшие деньги, что их можно рассматривать скорее как периодически возникающие приятные бонусы.

Вообще, подавляющее большинство писателей во всем мире работают не только писателями. В России особенно. Российские книги по сравнению с западными чудовищно дешевые. Это во многом связано с нашей книжной и читательской культурой, которая складывалась под влиянием советской издательской политики.

В СССР книги издавали тиражами, которые далеко не всегда соответствовали реальному спросу. Никого особенно не волновало, что двести тысяч экземпляров какого-нибудь произведения могут оказаться никому не нужны. Книги все равно распределяли по магазинам и библиотекам, где они могли годами стоять на полках. Конечно, были востребованные издания, за которыми бегали и за которыми стояли в очередях. Но было и немало таких, которые, по большому счету, никому не требовались. Цены тоже устанавливались без особого учета рентабельности и прибыли.

Если посмотреть, сколько сейчас стоят новинки на западных рынках, разница заметна. Еще пару-тройку лет назад двадцать долларов за новую книгу в твердом переплете были вполне обычной ценой. Сейчас книги могут стоить двадцать пять или тридцать долларов и евро. У нас же книги стоят значительно дешевле, хотя затраты на их производство тоже растут. В итоге книжный бизнес остается довольно низкомаржинальным, и писателям сложно рассчитывать на то, что одних гонораров будет достаточно для жизни.

В ваших книгах много героев, которые не вполне вписываются в общепринятые нормы. Это связано с вашим интересом к необычным людям и нестандартным проявлениям характера?

Наверное, да. Хотя я не являюсь приверженцем какого-то радикального артхауса и вполне нормально существую внутри поп-культуры, мне действительно нравится все необычное. Причем не только в литературе, но и в других видах искусства.

То же касается людей. Я достаточно спокойно отношусь к разным странностям, особенностям характера и необычным проявлениям личности, пока они не мешают жить окружающим. Просто обращаю на них внимание, если они встречаются на моем пути.

Я бы разделял интерес к необычным людям как к явлению и личное отношение к конкретному человеку. Например, люди, занимающиеся проституцией, люди, которые воспринимают свое тело не так, каким оно было дано им от рождения, — это не самые распространенные жизненные ситуации. Как явление они, безусловно, могут быть интересны.

Но интересно ли тебе общаться с конкретным человеком, комфортно ли тебе с ним, есть ли о чем поговорить — это уже совершенно другой вопрос. Здесь нет ничего особенного. Как и с любыми другими людьми.

В ваших книгах есть мысль о том, что родство необязательно означает близость. Что для вас вообще означает близость? Это совместные дела, разговоры, возможность просто находиться рядом?

Да и то, и другое, и третье. Наверное, еще что-то. Но необязательно, чтобы все это сочеталось в одном человеке.

Я на самом деле не очень знаю, что на это ответить. Мне кажется, люди, которых мы приобретаем по ходу жизни, намного важнее, чем просто люди с похожим на наш набором генов.

Люди, с которыми у тебя есть кровное родство, безусловно, тоже могут стать близкими. Но это не определяется априори, не закладывается на генетическом уровне. Это создается отношениями и поступками. А с кем-то, с кем ты связан кровно, такие отношения могут и не сложиться.

У меня очень разные друзья. С кем-то мы ездили за новинками Пелевина, с кем-то бухали в заброшке и убегали от ментов с собаками. С кем-то можем обсуждать книги, с кем-то — переиграть в третьего «Ведьмака», с кем-то сходить на метал-концерт, а с кем-то — на попсу.

Но от близких людей я, наверное, ожидал бы преданности и поддержки, когда они нужны, и отсутствия безосновательного говна по отношению ко мне. Если для интервью нужно сформулировать приличнее — отсутствия необоснованных плохих поступков.