«Петя — норный зверь, ему с людьми тяжело». Каким был Петр Мамонов: интервью с продюсером Олегом Ковригой

Когда и как вы познакомились с Петром Николаевичем?

Меня с ним познакомил Илюха Смирнов, главарь нашей подпольной тусовки. Это было, если не путаю, в октябре 1984 года. Сказал: «Приходи, у меня дома будет выступать такой чувак!..» Прихожу — действительно чувак: волосатый, бородатый, песни орет какие-то. Они мне уже тогда понравились, но еще не до конца. С Мамоном мы тут же познакомились, я предложил ему выпить, а он в этот момент был в завязке и сказал мне так строго: «Я не пью!» Потом выяснилось, что это временно. (Смеется.)

Во второй раз мы встретились в подсобке какого-то магазина, где Петя выступал. Сцена там была совсем маленькая. Вот тогда меня дико пропёрло. Обменялись с ним телефонами, уже точно не помню зачем. А потом моему другу СиЛе (Сергею Селюнину, основателю группы «Выход». — Прим. ред.) надо было записать альбом. А писаться-то было негде. Про Липницкого я тогда еще ничего не знал, но вспомнил, что Петя упоминал «их студию» на Николиной горе. Звоню ему, говорю: «У вас, кажется, студия есть. Можно ли там записаться? Ну так, по минимуму». Петро отвечает: «Давай». Назначили встречу на Белорусском вокзале. Но в результате обломались.

Почему?

Продинамили нас музыканты. На встречу мы с СиЛей пришли одни, два понурых мудака. Встретили Мамона. Он был с Антоном Марчуком (звукорежиссер, участвовал в записи альбомов «Звуков Му». — Прим. ред.). Подходим, говорим: «Простите, ребята. Такая ситуация…» Очень неудобно было. Петя стал нас утешать: «Ничего страшного, бывает! Если нужно, будет это самое… — тут он встал в позу гитариста, изобразил гитару, — то давай, зови». После этого я понял, что это нужно не только мне и ребятам-зрителям, но и ему самому тоже. И начался наш с ним чёс по квартирам. Я уже тогда всем говорил, что этот парень — гений. На меня все смотрели как на полного дурака (смеется). А через много лет некоторая часть прогрессивного человечества со мной согласилась.

Когда вы с Мамоновым подружились?

Под словом «друг» все разное понимают. Однажды Петька мне позвонил и сказал: «Бери бутылку — и приезжай!» К нему, то есть в Чертаново. А я жил на ВДНХ. Попробовал как-то донести, что мне все это сейчас совершенно некстати, а он отвечает: «Сейчас — или никогда!» Был бы кто другой, я бы сказал «никогда», но тут уже и знал я его хорошо, и похмелье — вещь очень тяжкая: «Ладно, приеду».

Пока я ехал, он уже где-то «нашел» и к моему приезду успокоился. Пьяный был, конечно, но не сильно. Хотя… Сильно, наверное (смеется). Но вполне соображал. И вот тогда он мне и сказал: «Считается, что у меня много друзей. Но на самом деле их очень мало. И один из них — ты». Это был серьезный комплимент.

Весной того же 1988 года появилась наконец-то возможность получать деньги за «электрические» концерты совершенно официально, не подпадая под статью «незаконный промысел». Квартирники уже были не нужны…

И прекратились?

Да. Потом, уже в 1991 году, Петя меня звал быть директором группы. Я ему честно ответил, что директор из меня никакой. Тут нужно быть наглым, уверенным в себе (в хорошем смысле) — у меня ничего этого не было. Примерно в то же время Виталик Савенков снял подвал на Студенческой, 39, и появилась новая студия. Туда завезли аппарат, который подарил Брайан Ино, и Петя загорелся идеей: «Сделаем свой Tamla Motown» — была такая негритянская тусовка, где все играли друг с другом, и Мамон считал, что это идеальная атмосфера, которую нам нужно воссоздать. Я согласился участвовать, но денег с Пети не брал, хорошо понимая его характер…

А если бы взяли?

Попал бы в кабалу. А так я вроде бы и не должен был ничего, и друганов своих мог записывать. И охотно этим пользовался — до поры. Когда мы делали квартирники, это всегда был праздник, а здесь все-таки рутинная работа, общение совсем другое. Я и раньше подозревал, что у Пети говнистый характер, но меня это никогда прямо не касалось. А тут вдруг коснулось. Оказалось, что он ужасно нетерпеливый, настоящий деспот. Мало с кем я во время разговора готов был бросить трубку, а с ним бросал, и не раз.

По поводу?

Самая одиозная ситуация была, когда у нас засорилась канализация. Что собой представляла эта студия? Полуподвал старого дома. И там образовался засор.

Работать было невозможно. Я сам попытался что-то с этим сделать, принес свой трос, который в Канаде купил, когда был там гастарбайтером, но ничего не получилось. Утром прихожу — а трос уже «пожеванный». Я сразу представил себе, как Мамон в бессильной ярости пытается просунуть в канализацию этот хилый тросик. Пришлось идти к местным сантехникам. Целую неделю ходил к ним на «планерки», а результата — ноль. Петя злился: «Вот если бы я этим занимался, все бы уже работало!» Потом успокаивался, конечно, но вместо меня к сантехникам не шел (смеется). И масса была бытовых ситуаций, в которых он начинал лютовать, потому что дико нетерпеливый человек. Что бы ни произошло, Петя сразу же закипал.

Это и работы касалось. Помню, сижу в студии, а Мамон по ней мечется: что-то у него должно родиться, но не рождается и очень ему от этого тяжело. Тогда он, кажется, хотел переделать «Темный Му», сочинял другой вариант. Включал черновик свой, потом выключал. Включал радио. А я сидел и думал: «Надо отсюда уматывать. Я ему мешаю». Собираюсь потихоньку, уже сложил все в рюкзачок — открывается дверь: «Олег, прости, мне надо остаться одному». «Я так и понял, — говорю. — Уже собрался». Никакого Tamla Motown у нас не получилось, потому что Петя — норный зверь, ему с людьми тяжело. Без людей тоже плохо, но они его раздражали. Больше всего раздражали те, кто был рядом. На первом месте всегда была Оля (супруга Петра Николаевича. — Прим. ред.), но это его ангел-хранитель, и без нее Петька бы помер намного раньше. На втором месте в какой-то момент был я: сам понимал, что раздражаю его, и он знал, что я знаю.

Понимаете, у него была двойственная натура. С одной стороны, от природы Петя был говнюк: жадный, злой человек — полный набор. Света Авакова, подруга Башлачёва, вспоминала случай с похорон Володи Липницкого, когда Мамон ходил и раскладывал людям на темя блины. Это выглядело ужасно. С другой стороны, у него были очень острый ум и душа, которая все это дерьмо чувствовала. Иногда две эти стороны проявляли себя почти одновременно: «Смотри, какая у меня фотография есть! Только я тебе ее не дам, она у меня одна… (Пауза.) Да что это я, совсем уже, что ли? Бери, конечно!» А мне, честно говоря, не нужна эта фотография, но теперь надо взять, потому что Петя хочет себя перебороть, ему перед самим собой стыдно. Когда уверовал, он такие вещи стал делать еще чаще, но от природы ему это было несвойственно. В борьбе с собственной природой и провел вторую половину жизни.

Почему Мамонов распустил «Звуки Му»?

Потому что двум медведям в одной берлоге тесно. Мамон и Липа — оба дико амбициозные люди. Я с Сашей (Александром Липницким, бас-гитаристом «Звуков Му». — Прим. ред.) говорил об этом, спрашивал его: «Чего ты до сих пор себя считаешь басистом „Звуков Му“? Ты — заслуженный деятель культуры. Ну, было в твоей жизни такое прекрасное приключение, мы все его помним. Забудь. Отпусти».

Не отпустил?

Не мог. И Мамона это раздражало. Поэтому он и «кинул» ребят, «кинул» Брайана Ино. Дико некрасиво себя повел, на мой взгляд. Считал, что он здесь главный. Но в то же время это так и было: Пете просто казалось, что даже без названия «Звуки Му» весь этот успех останется, и Брайан останется, потому что это Мамонов, и всё тут.

Брайан, может быть, и остался бы, он колоссально человечный человек, но законы музыкальной индустрии придумали задолго до него: если группы «Звуки Му» больше нет, это уже совершенно другой компот. При этом я считаю, что первый состав действительно Петьку тянул назад. Я помню его на квартирниках, одного, и там получалось «отвязаться» по-настоящему. Для меня это было его лучшее время, и он со мной, кстати, соглашался. А вот второй состав — уже совсем другое дело.

Роскошные Казанцев и Надольский.

Женька Казанцев был великий музыкант, это правда. Достаточно вспомнить «Источник заразы». Сашка играл на басу прямо: бум-бум, бум-бум. А Женька туда загружал намного больше: бум! бу-бу-рум-бум-бум! (Смеется.) Ну, запись можно найти. Женя сразу давал волну такую, и она качала. Так что от вторых «Звуков» меня очень сильно тащило.

За что Мамонов так любил Казанцева?

Женька был единственный и неповторимый. Мамон понимал, какого класса это музыкант, что он привносит в «Звуки». Я часто эту историю рассказываю. Казанцев как-то съездил к Петру в Ефаново, а вернулся грустный. Это конец 1990-х, вторые «Звуки» либо уже распались, либо очень скоро должны были. Пётр тогда попал в очень сильную зависимость от… курения, скажем так. Первый день он еще держался, второй — тоже, а потом понеслось: «Я, конечно, плохой, но они-то все еще хуже! Я недополучил, а они вообще не должны были получить!» Очень сильно Петьку колбасило. Паранойя его конкретно брала за горло. Потом Женька его к Богу и привел. К счастью. Для самого Мамона в первую очередь.

Казанцев его очень любил, это безусловно. При этом Женька говорил: «Мы же с тобой знаем, из-за чего распалась наша группа? Из-за жадности Петра». Я когда-то сказал об этом Оле, жене, и она дико обиделась — вспоминала, как Петя того же Казанцева отправлял за свои деньги в Бахчисарай, и это чистая правда. Но тут тоже была та самая вторая сторона. Когда группа собиралась вместе на репетиции в Ефанове, там сначала был не тот дворец, который все знают, а двухкомнатная такая хата: в одной комнате жила Оля с детьми и все музыканты, а в другой комнате жил царь. Это было очень тяжело.

Смерть Казанцева изменила Мамонова?

Я с ним на эту тему не говорил, но думаю, что да.

Женька был одним из немногих «опорных» для него людей. Чуть ли не единственным, на самом деле. Понятно почему: оба огромные таланты — и серьезнейшие алкоголики (смеется). Вокруг Петьки всегда было много людей, но сам по себе он был существом совершенно одиноким. Абсолютно. У него не могло быть друзей: только люди, которые его чувствовали. И Казанцев чувствовал лучше всех.

И в работе, наверное, тоже. Вы застали запись «Грубого заката»?

Застал. У Петьки всегда были очень странные представления о звуке. Когда мы готовили «Незнайку», он нашего Женька Гапеева, продюсера записи, извел: «Женечка, я наконец-то нашел свой звук!» При этом никаких файлов по Интернету, Оля везла CD-R. Я сначала встречался с Олей, потом отвозил диск Гапееву. Женёк вносил свои коррективы, отдавал диск мне, я — Оле. Ну и так далее, туда-сюда. То, на что у Лёни Фёдорова уходит полчаса, с Петькой могло растянуться на полгода.

И вот Женёк слушал этот «свой звук» и говорил: «Это технический брак. Ни один завод такую фонограмму не примет». Через некоторое время Мамон переслушивал содеянное на свежую голову и соглашался: «Да, Женечка, похоже, я переборщил». С «Грубым закатом» история была похожая: некоторые вещи там вообще сняты с моей видеокамеры. Это звуковая дорожка от видео (смеётся).

Нельзя сказать, что имел место какой-то серьезный студийный процесс. Работа шла, конечно, но организована была слабо, могла растягиваться на очень большие периоды времени, а во главе ее стоял тиран, который все время сомневался. Я считаю, что запись с Ино, например, Петька завалил. Если бы он доверился Брайану, звук был бы другой. Это могла получиться очень серьезная запись. Она и так хорошая, конечно, — просто потому, что на ней есть Петька, но саунд-продюсер он очень странный.