Национальная галерея каждый год отдавала свой главный выставочный зал под Летнюю выставку. В 1850 году он, как и всегда, был битком. Взволнованные студенты Королевской академии искусств дрожали рядом со своими картинами и заискивающе ловили взгляды преподавателей. Примерно через час после открытия выставки основная масса посетителей сконцентрировалась у одной из картин.

Фото №1 - Веселые картинщики. Откуда у авангардистов ноги растут
Данте Габриэль Россетти. Леди Лилит, 1866—1873
Фото №2 - Веселые картинщики. Откуда у авангардистов ноги растут
Джон Эверетт Миллес. Христос в родительском доме, 1850

Некий ушлый студент с газетой в руках под одобрительные возгласы приятелей зачитывал отрывки рецензии известного любителя живописи Чарльза Диккенса. После первых же строк становилось понятно, что рецензия была разгромной.

Чарльз Диккенс

Каждую цитату писателя толпа встречала одобрительными смешками.

Рядом с картиной стоял ее автор — Джон Эверетт Милле. 21-летний молодой человек со старательно уложенными кудрями, казалось, сейчас расплачется. Ему, самому молодому и одаренному ученику Королевской академии искусств, еще ни разу не приходилось быть жертвой такой жестокой критики. С другой стороны, он никогда прежде и не писал ничего подобного. До этого момента все работы Джона Милле соответствовали догматам викторианской живописи.

Между тем студент не унимался и продолжал цитировать писателя:
«По одной этой картине мы можем судить о новорожденном Братстве прерафаэлитов в целом. Итак, готовьтесь забыть все изящное, сакральное, нежное и вдохновляющее. Взамен прерафаэлиты предлагают нам все самое одиозное и отталкивающее, что только есть в живописи».

До прерафаэлитов

К середине XIX века английская живопись окончательно скатилась в умиление и морализаторство. Картины населили пухлые дети с пунцовым румянцем и собаки с лоснящейся шерстью.

Собственно, с этой фальшью и решили бороться прерафаэлиты, считавшие, что искусство испортилось с приходом в него Рафаэля Санти, у которого даже Христос с трудом возносился в небо — такой он был упитанный.

Основными заповедями Братства прерафаэлитов стали рисование с натуры, отсутствие пре­увеличений, стремление к реализму изображения.

«Минуточку, пропустите, посторонитесь!» — раздалось из толпы, и в следующую секунду рядом с Милле появились двое молодых людей: невысокий смуглый юноша с темными кудрями и мощный бородач, взиравший на толпу с высокомерием, свойственным молодости. Данте Габриэль Россетти — так звали кудрявого юношу — пламенно возразил студенту с газетой:
— Придет время, и ты будешь гордиться тем, что имел честь стоять рядом с этим великим человеком! — Юноша ткнул пальцем в Милле, румянец которого уже успел смениться угрожающей бледностью и испариной.
— О, ничуть не сомневаюсь, Габриэль, — со снисходительной улыбкой ответил студент. — У меня иногда случаются ночные кошмары. Думаю, ты только что описал один из грядущих.

Ответ студента потонул в хохоте окружающих. Через минуту толпа рассосалась. Первым заговорил Милле.
— Может, Диккенс прав? В конце концов, мы идем против всех канонов…
— В этом и смысл! — тут же вспылил Россетти. — Люди ослепли! Им подавай опухшего Христа, лежащего в колыбели, сотканной из небесных цветов. Взбодрись, Малыш. Давай перечисли мне принципы братства.
— Нужно иметь гениальные идеи, — забубнил Милле, уставившись на висящую неподалеку сельскую пастораль с овечками. — Нужно пристально изучать природу, чтобы уметь изображать ее. Нужно брать в расчет все, что было в искусстве серьезного, и отбрасывать все карикатурное. Ну и, самое главное, создавать истинные произведения искусства.
— Думаю, после сегодняшнего происшествия нам необходимо расширить кодекс на один пункт, — мрачно добавил Хант. — Не подпускать Диккенса к нашим картинам.
— Тс-с, всем молчать, Рёскин идет! — Россетти нервно поправил выцветший шарф.

Джон Рёскин был одним из самых уважаемых художественных критиков. Будучи немногим старше прерафаэлитов, он тем не менее уже успел создать себе репутацию и приобрести известность. Обычно одного его слова хватало для того, чтобы уничтожить художника, и для того, чтобы возвысить. Теперь его внимания удостоились прерафаэлиты.

— Кхм… Хм… — Первые звуки, которые критик издал после нескольких минут изучения картины, ни о чем не говорили молодым художникам. Впрочем, как и выражение его лица, совершенно непроницаемое. Первым, как и обычно, не выдержал Россетти.
— Мистер Рёскин, обратите внимание на кровь поранившегося Христа. Весьма натуральная, не правда ли? Это настоящая кровь художника, так он хотел добиться достоверности.

В ответ тишина. Критик рассматривал полотно еще несколько минут. Затем развернулся и двинулся по направлению к двери. Милле, обретший было надежду, совсем сник. И тут Рёскин повернулся и громко произнес:
— Это совершенно новое направление в живописи, чистое и правдивое. Возможно, именно оно задаст характер английского искусства на ближайшие три века. Пожалуй, именно так я напишу в «Таймс».

Стоило Рёскину неспешной походкой выйти из галереи, как ее своды огласили возгласы ликующих художников.
— Я говорил, Малыш, ему понравится! У нас есть Рёскин! — Габриэль, забывшись от восторга, запрыгивал на отбивавшегося Ханта. Милле не мог перестать улыбаться.
— Срочно идем праздновать! — В доли секунды Россетти поменял выражение лица с ликующего на жалостливое: — Только я опять на мели. Не угостите стаканом джина?..

Счастливые друзья вышли из галереи. Их ждала новая, лучшая жизнь, которую в данный момент символизировала таверна за углом.

Братство прерафаэлитов

Появление на свет Братства прерафаэлитов (The Pre-Raphaelite Brotherhood) вызвало в художественной среде недовольство. Впрочем, что еще могут вызывать молодые люди, открыто заявляющие своим учителям, что живопись находится в глубочайшем кризисе?

Все члены крошечного братства — обычно в нем состояло от трех до семи человек — обязались подписывать свои работы аббревиатурой PRB. Лондонская публика тут же стала упражняться в остро­умии, расшифровывая ее. Наиболее популярными вариантами были толкования «Please Ring the Bell» («Пожалуйста, звоните в колокольчик») и «Penis Rather Better» («Пенис куда лучше»). Второй вариант был навеян неумеренным образом жизни прерафаэлитов.

Фото №3 - Веселые картинщики. Откуда у авангардистов ноги растут
Данте Габриэль Россетти. Автопортрет
Фото
WikiArt

Данте Габриэль Россетти
Главный вдохновитель братства. Сын итальянского профессора, променявшего солнечную родину на туманные берега Англии по политическим соображениям, Габриэль воспитывался в окружении бедных интеллектуалов. С утра до позднего вечера в доме Россетти велись смелые беседы о политике и искусстве — мальчику оставалось лишь впитывать эти революционные настроения.

Своим первым именем Габриэль был обязан увлечению отца поэзией Данте Алигьери. Имя сделало свое дело: едва мальчик научился держать в руке перо, как начал писать стихи. Но позже стало очевидно, что главное его увлечение — это живопись, а также женщины, алкоголь и пламенные речи. Россетти обладал полезным умением уговорить кого угодно сделать что угодно. Так он обзавелся соратниками.

Фото №4 - Веселые картинщики. Откуда у авангардистов ноги растут

Уильям Холман Хант
Высокий, крепко сложенный бородач, прозванный в братстве Безумцем за свои эксцентричные идеи, происходил из бедной провинциальной семьи. А потому, в отличие от Габриэля, отличался старательностью: он не имел права подводить родственников, вложивших последние деньги в его обучение.

Фото №5 - Веселые картинщики. Откуда у авангардистов ноги растут

Джон Эверетт Милле
Ухоженный красавчик по прозвищу Малыш, самый младший в братстве, с раннего детства был любимцем в своем богатом семействе. В его талант верили все без исключения, и в одиннадцать лет он стал самым молодым студентом Королевской академии искусств. Для него, обласканного вниманием критиков и профессоров, вступление в братство было сродни бунту.

Периодически к братству присоединялись и другие молодые люди, но эти трое были его костяком. Вместе они шатались по публичным домам в поисках музы. Ибо без музы художника не существует.

Музы «братьев»

К женщинам прерафаэлиты относились крайне взыскательно. Они искали необыкновенную, «средневековую» красоту, способную изумить. Россетти даже придумал для такой женщины слово stunner (от глагола to stun — изумлять), прочно вошедшее в английский язык. И, конечно, муза должна была обладать шикарными волосами, желательно рыжими.

Отыскать такую девушку в борделе было непросто. Преуспел лишь Хант. Его натурщица и по совместительству любовница Энни Миллер отличалась пышными формами и копной золотых волос. Именно Энни позировала для его наиболее известных картин «Наемный пастух» и «Проснувшийся стыд».

Фото №6 - Веселые картинщики. Откуда у авангардистов ноги растут
Уильям Хант. Наемный пастух, 1851

Во время создания этих картин Ханту взбрела в голову странная идея «преобразить» Энни. Вытащить ее со дна английского общества, перевоспитать, а затем жениться на ней. Следующие годы Безумец тратил огромные деньги на посещение Энни курсов при пансионах для благородных девиц и приличные наряды.

Идея не оставляла Ханта до того момента, пока, вернувшись из командировки в Святую Землю, где он рисовал козла, Уильям не узнал, что все это время Энни изменяла ему с Россетти. И не просто изменяла — еще и снабжала итальянца деньгами Ханта. Отношения между Хантом и Россетти ухудшились. Впрочем, когда дружеский кризис миновал, Габриэль продолжал одалживать деньги у Уильяма.

У Россетти никогда не было денег. Даже если ему удавалось удачно продать картину, выяснялось, что он потратил деньги еще до того, как их получил. Художник ходил в потрепанной, изношенной одежде, даже не удосуживаясь пришить на штаны заплатки. Вместо этого Габриэль красил кожу ног, просвечивавшую в дырках, черной краской. Но даже в таком непотребном виде молодой итальянец производил на женщин убийственное впечатление. Иногда в буквальном смысле…

Явление Офелии

Фото №7 - Веселые картинщики. Откуда у авангардистов ноги растут

Биография Элизабет Сиддал была столь же типична, сколь и скучна. Дочь лондонского точильщика ножей, она работала в шляпной лавке, пришивая перья и ленты к шляпам, которые сама никогда не смогла бы себе позволить. Ей предстояло выйти замуж за местного торговца в засаленном халате, нарожать детишек и состариться в безвестности. Так обязательно и случилось бы, если бы художник Уол­тер Деверелл, близкий по духу к прерафаэлитам, не заглянул однажды в окно шляпной мастерской на Кранбурской аллее.

Его взору предстала девушка удивительной внешности. Высокая, худая, с точеными чертами лица, тонким носом и алебастрового оттенка кожей. Но главное — ее волосы. Ярко-рыжие, уложенные в низкий пучок, они ослепляли подобно летнему солнцу. На следующий день Лиззи выслеживали уже все прерафаэлиты в полном составе. Россетти был сражен. Он хотел писать девушку немедля.

Мисс Сиддал была озадачена и польщена подобным всплеском обожания: в том кругу, где она росла, Элизабет не слыла красавицей. На отца Лиззи произвести впечатление оказалось сложнее. В XIX веке натурщицы приравнивались к проституткам, а его дочь хоть и из бедной семьи, но девушка приличная. Девереллу пришлось привести свою мать, и та поручилась семье Сиддал за честь Лиззи. Окончательно мистер Сиддал сдался, когда узнал, что натурщица в час получает в три раза больше, чем работница шляпной мастерской.

Так началась блестящая карьера Лиззи. Сначала Россетти изобразил Элизабет в образе девы Марии в «Благовещении». Затем девушка позировала Ханту. С нее он писал волосы Христа для картины «Свет Земли» — впервые в истории Иисус стал обладателем длинных рыжих волос.

Но настоящая известность пришла к рыжеволосой музе после «Офелии» Милле. (Кстати, именно эта картина вдохновляла режиссеров клипа на песню Where the Wild Roses Grow Кайли Миноуг и Ника Кейва.) В тяжелом старомодном платье Лиззи лежала в ванне в студии художника, ее мокрые волосы были переплетены цветами. Сердобольная мать Милле поставила под ванну десятки свечей, чтобы они не давали воде остыть. Но время шло, свечи догорали, вода остывала.

Фото №8 - Веселые картинщики. Откуда у авангардистов ноги растут
Джон Эверетт Милле. Офелия, 1851

Не смея мешать работе гения, Элизабет неподвижно лежала в холодной воде, пока не потеряла сознание. Лишь когда натурщица пошла ко дну, Милле очнулся от творческого транса и кинулся звать на помощь. Врач, осмотревший посиневшую Лиззи, заявил, что простуда задела легкие. Мистер Сиддал негодовал. Он как чувствовал, что ничем хорошим эта странная работа не кончится! Милле пришлось заплатить отцу девушки 50 фунтов (огромная сумма по тем временам), чтобы заполучить Лиззи обратно. Тяжелая болезнь сильнее сблизила мисс Сиддал и Россетти. Теперь он звал ее не иначе как ласковым прозвищем Сид, и она все чаще оставалась ночевать в его студии.

Милле закончил «Офелию». Картина имела невероятный успех, причем не только у зрителей, но и у критиков, сменивших гнев на милость по отношению к братству. Один за другим прерафаэлиты стали получать дорогостоящие заказы. Нужда и хула — их верные спутники — остались в прошлом. Джон Рёскин, ставший официальным покровителем братства, был так доволен, что оказал Милле большую честь — предложил для следующей картины использовать в качестве натурщицы миссис Эффи Рёскин. Решение, о котором критик вскоре пожалеет.

Развод века

Рёскины слыли в обществе приятной парой. Разве что Джон Рёскин был слишком зациклен на искусстве, а его жена, красавица Эффи, на развлечениях. Впрочем, миссис Рёскин легкомысленностью не отличалась: она была прекрасно образованна, начитанна, чудесно играла на фортепиано и волшебно пела. Обзавестись детьми Рёскины покамест не успели, а потому Эффи обладала свободным временем и с легкостью согласилась позировать Милле для картины «Приказ об освобождении», даже несмотря на то, что женщины из высшего общества не позировали для сюжетных полотен. Эффи предстояло провести много часов наедине с Милле, который был младше ее на год. В викторианскую эпоху мужчинам возбранялось подолгу задерживать взгляд на женщине, но написание картины — особый случай.

Милле досконально изучил черты миссис Рёскин. И, что ожидаемо, влюбился. А через некоторое время, после долгих задушевных разговоров, Эффи призналась Джону в своей страшной тайне: она до сих пор девственница. Рёскин отказывается прикасаться к ней, аргументируя это самыми разными предлогами, утверждая, например, что роды уродуют женщину. Более того, с каждым новым требованием Эффи консумировать брак Рёскин гневался все сильнее, называл супругу больной и намекал, что избавится от нее, заключив в сумасшедший дом (самым популярный способ разъезда супругов в викторианской Англии). Милле пришел в ужас. Идеальный образ его патрона Рёскина рассеивался, уступая место куда более живописному образу его жены. Художник заявил Эффи, что нужно действовать, и немедля, благо родители девушки, узнав об истинном положении вещей, встали на ее сторону.

Фото №9 - Веселые картинщики. Откуда у авангардистов ноги растут
Джон Эверетт Милле. Приказ об освобождении, 1746

Картина «Приказ об освобождении» была выставлена в 1853 году. Публика возмутилась. Во-первых, миссис Рёскин обнимал какой-то мужчина, явно не мистер Рёскин (на самом деле Милле использовал не живого мужчину, а манекен). Во-вторых, были видны ноги миссис Рёскин без туфель и чулок (Милле рисовал ноги другой модели). Но главный скандал был впереди.

После выставки стало известно, что миссис Рёскин бежала от мужа в родительский дом и заявила о желании развестись на основании того, что мистер Рёскин так и не сделал ее своей женой. Брошенный критик рвал и метал. Особенно его задели подозрения в импотенции. «Я могу хоть завтра явиться в высокочтимый суд и доказать свою потенцию», — писал Рёскин в высшие инстанции. Как именно критик собирался доказывать потенцию, к сожалению, осталось неясным.

В умелых руках гинеколога королевы Виктории Эффи успешно прошла унизительную процедуру проверки на девственность, доказавшую, что она чиста и что «никаких противопоказаний к осуществлению брачных обязанностей у миссис Рёскин не имеется». Эффи получила свой приказ об освобождении — развод — в 1854 году. Спустя год она вышла замуж за Джона Эверетта Милле. Жили они долго и счастливо, и было у них восемь детей.

Великий эксгуматор

Тем временем в отношениях Элизабет Сиддал и Данте Россетти идиллия не намечалась. Лиззи оказалась в безвыходном положении. Вот уже несколько лет она открыто сожительствовала с художником — теперь на ней не женился бы и злополучный продавец в засаленном фартуке. Не облегчали положение и постоянные измены Россетти. Лиззи пристрастилась к настойке опиума — лаудануму, который легально продавали в каждой аптеке. Наконец 23 мая 1860 года любовники все-таки сочетались браком в продуваемом холодным ветром приморском городке Гастингсе. На свадьбе не было родных и друзей, роли свидетелей сыграли случайные прохожие, а невеста настолько ослаб­ла, что Россетти пришлось нести ее от гостиницы до церкви на руках.

Долгожданная свадьба не спасла положение: Данте продолжал посещать бордели, Лиззи продолжала посещать аптеки. Она принимала лауданум в огромных дозах, даже будучи беременной, и в 1861 году разрешилась мертвой дочерью.

Вернувшись как-то вечером с очередной сомнительной прогулки, Россетти застал жену крепко спящей и громко храпящей. На кровати художник нашел записку: «Позаботься о моем брате». Несмотря на все усилия — Габриэля и прибывшего врача, Лиззи так и не смогли разбудить. Записку Россетти уничтожил: самоубийцам не полагалось место на кладбище, а их семьи ждал несмываемый позор.

Оставшиеся до похорон дни Россетти вел себя как примерный итальянский муж, сошедший с ума от горя. Посреди его студии стоял гроб с Лиззи, и он часами не отходил от него, умоляя жену «вернуться». Во время похорон Россетти с рыданиями положил в гроб Лиззи единственную тетрадь со своими стихами, поклявшись больше не слагать виршей.

Еще много лет Габриэль утверждал, что дух Лиззи посещает его каждую ночь. Наиболее известный портрет Лиззи — «Божественная Беатриче» — он написал спустя годы после ее смерти. Обрати внимание на мак, который подносит девушке услужливая голубка. Мак не только символизирует смерть, из него также делают опий, от которого умерла Лиззи.

Самый эпатажный свой поступок Россетти совершил через семь лет после смерти жены. Ему предложили опубликовать сборник со стихами. Тут-то художник и вспомнил, куда положил единственный экземпляр тетради.

Под покровом ночи покой могилы Лиззи был потревожен. Габриэль не сам раскапывал могилу, за него это сделали услужливые люди. Потом они рассказали, что прах полностью истлел и весь гроб был заполнен золотыми, божественной красоты волосами. Россетти же радовался, что тетрадь со стихами почти не пострадала. Как он выразился в письме к другу, «только в нескольких местах страницы изъели черви». В сущности, Братство прерафаэлитов, по крайней мере первый его состав, распалось довольно быстро. Хант так и не оправился от предательства Энни и Россетти, а Милле все больше времени проводил с семьей. Но у первых прерафаэлитов появились последователи, которых многие искусствоведы склонны относить ко второй волне прерафаэлитизма. Особенно Россетти сдружился с одним из них — Уиль­ямом Моррисом, человеком огромного таланта и карикатурной наружности.

Пухленький неуклюжий Моррис ходил за Россетти по пятам, внимая каждому его слову. Во время одного из визитов в Оксфордский театр оба обратили внимание на удивительную девушку. Простолюдинка Джейн обладала всеми качествами stunner: шикарными вьющимися каштановыми волосами, точеными чертами лица и длинной шеей. Джейн вышла замуж за Уильяма Морриса, унаследовавшего внушительное состояние, но позволяла Россетти восхищаться собой (возможно, и в физическом смысле тоже).

В конце 1860-х годов Данте обзавелся собственным жилищем. Тюдоровский дом в Челси стал, как и все, связанное с Россетти, скандально известным. Вместе с художником в нем поселились хомяки, кенгуру, несколько воронов, броненосец, павлины, семья енотов и попугаи. Как-то воскресным утром, согласно воспоминаниям брата Россетти, попугай огорошил завтракавшего художника вопросом: «Разве ты не должен быть в церкви?» Но больше всех Россетти любил хомяков. На кончину одного из них он даже написал стихи:
Я не взрастил бесхвостого вомбата,
Глаза как кнопки не смотрели на меня,
Его бока хоть были пышнотелы,
Смерть забрала его с собою сгоряча.

Заправляла всем этим зверинцем новая муза Россетти — взятая им из борделя Фанни Корнфорт. Из всех натурщиц прерафаэлитов Фанни была, пожалуй, самой вульгарной. Ее внешность — округлые формы, пухлые губы, рыжие до полу волосы — кричала о неприкрытой чувственности, и она эти крики не подавляла. Фанни, которой Россетти дал прозвище Слон, послужила моделью для «Святого Грааля».

Другой музой Россетти в поздний период его творчества стала модистка Алекса Уайлдинг — единственная натурщица художника, с которой его не связывали романтические или сексуальные отношения. Ею ты можешь полюбоваться на полотнах «Вероника Веронезе» и «Монна Ванна». А вот на картине «Леди Лилит» (см. первую иллюстрацию к статье) художник нарисовал тело Фанни Корнфорт с лицом Алексы Уайлдинг.

Надеемся, мы вдохновили тебя стряхнуть пыль с упаковки фломастеров и изобразить что-нибудь великолепное (танк, например). Если же хочешь принять двойную дозу вдохновения, то можем предложить поучаствовать в нашем конкурсе «Боекомплект билетов на MAMM». Удачи!