У писательницы Марии Воробьи вышел роман «Семь Семенов» — история человека, чья жизнь проходит через самые драматические события российской истории ХХ века, от крушения Российской империи и революции до Великой Отечественной войны.
В центре сюжета — Семен Костин, сын владельца кирпичного завода. Однажды он решает не видеть человеческого зла — отводит взгляд и пытается сохранить в себе способность любить и не ожесточиться. Но от происходящего вокруг невозможно уклониться: история страны постепенно становится его личной историей.
Публикуем два отрывка из романа «Семь Семенов».
Отрывок 1
— Что такое «покров»? — спрашивал Семен.
Бабушка, мать, дед отвечали разное: так платок называют, так Она нас однажды накрыла своим платком, а он у Нее был словно облако, от одного края земли до другого края земли. Накрыла — и спрятала, спасла. Вот церковного батюшку лучше слушай, он тебе доходчивей объяснит. Я занятая, мне некогда тебе рассказывать.
Отца Семен не спрашивал. Почему-то знал, что его не надо про это спрашивать. А надо спрашивать про другое, про то, как жить жизнь внешнюю, как ругать приказчиков на заводе, как кирпичи месить и обжигать, как пить водку. Вот про это можно было у отца спросить. А про Богородицу не надо было. Но Семен про все, что можно было узнать у отца, знать не очень хотел.
Малые циклы были как малая жизнь. Как жизнь мыши в сравнении с жизнью человека. Как репетиция жизни большой. Пять дней, чтобы страдать, один день, чтобы умереть и еще один день, чтобы воскреснуть, потому что по воскресеньям ходили в церковь. Так говорил дед.
Все было заведено. В начале весны, лета, осени, зимы — радоваться началу. В середине удивляться: как это, уже половина? Ощущать, как мурашками по коже приходит предчувствие конца, но знать, что конец этот, слава Богу, не завтра, значит, еще поживем, побегаем, погреемся или померзнем. В самом конце, уже не чувствуя тревоги, думать: ну, вот и все. Как это было быстро. Как жаль. Скорее бы совсем конец, а то жилы тянет.
У женщин были свои циклы. Женские циклы были похожи на циклы Луны. Лицо Луны было похоже на лицо кликуши. Женские циклы что-то говорили о том, как родятся дети. Семен не приглядывался, он мальчик, ему это знать было необязательно, и он смутно радовался, что ему это знать не надо, потому что чувствовал, что женщины от этого знания не становятся радостнее, а только злятся.
Когда Семен стал подростком, перестал плакать, заслышав шарманку. Стал плакать в церкви, стоило увидеть Богородицу с младенцем. Богородицы в деревнях были скорбные и темные от старого лака. Смуглянки-Богородицы. Семен плакал, стоило ему остановиться перед Ее иконой. Другие иконы такой власти над ним не имели, хотя он знал очень много житий. Жития святых редко оканчивались благостно. Святых распинали, топили, варили заживо, жгли на кострах, разрывали львами, морили голодом.
Знания о многих страданиях тяготили его, но на них он умел смотреть без слез. На иконах святые, хоть и знали о своих мучениях, смотрелись спокойно, глядели твердо, словно видели иной мир, а тело было так — мучимая оболочка духа. Тело было временное, и вечность глядела из их глаз.
Но Богородица, обнимающая сына, мучилась духовной мукой, а не телесной — ожиданием человеческой боли, что приходит каждому вместе с любовью. И этой богородичной муки не мог выносить Семен, но не подходить к Ее иконам тоже было тяжело — словно оставлять Ее один на один с Ее страданиями, пусть даже облегчить их он не мог.
Отрывок 2
Семен заметил, как что-то стало происходить со словами. Слова стали удлиняться, а потом снова обрезаться. Как будто букв сначала не хватало, а потом становилось слишком много. Длинные названия становились короткими, словно словам не хватало времени. Слова глядели глазами растревоженных сов. Главк Наркомпроса. Ширпотреб. Торгсин. Чекист. Управдом.
Речи стали сокращаться. Письма стали сокращаться. Потом и вовсе превратились в телеграммы. Каждое слово в телеграмме было посчитано и взвешено и имело цену. Оказалось, что слова, способные в себя при минимуме букв вместить максимум смысла, были самым драгоценным сокровищем.
Прежде слова лились, журчали, а тут стали рубиться. Это все было чрезмерно, и если бы Семен мог думать трезво, то, наверно, понял бы, что чрезмерности обычно плохо приживаются, даже если за ними стоят пассионарные и властные силы. Но Семен думал, что такое словообразование теперь навеки обручено с русским пореформенным языком. Семен теперь завел себе игру (все в бегах за своевременьем): придумывал длинные сочетания, а потом их сокращал. Сел однажды, вывел механическим карандашом:
«Сообщество людей, глядящих на Луну. Солюглядлун».
Нет, этому, пожалуй, не хватало хлесткости.
«Начальство небесных тел. Начнебтел».
Это было лучше.
«Товарищество по расширению сознания. Товрассоз».
Это было как-то слишком современно, с заделом на будущее, слегка насмешливо, чего прежде за Семеном не водилось. Семен, подумав, его стер и написал другое:
«Комиссариат опоздавших душ. Комопозд».
После «Комопозда» он бросил свое занятие, решив, что лучше и современнее он уже ничего не придумает.
Тверь-твердыня, ты так изменилась! Но выжила, потому что мы выжили. Быстро в себя пришла. Говорят, в горе надолго застывают, но ты не застыла. Чья-то воля начала организовывать город совсем по-новому. Открыт был стадион «Химик». Семен однажды шел мимо него во время матча. Раздавались крики болельщиков, там, за стеной стадиона, как за крепостной стеной кремля. Он просто шел мимо стадиона и внезапно понял, что ему нужно делать. Он долго вынашивал идею, и все смотрел на мать и на Аннушку, и на жизнь в городе, и жизнь городская была уже обычная, не надрывная. Соткались, связались заново кружевные салфетки. Семен закончил очередной школьный год и уволился.
Тысяча девятьсот двадцать третьего года, в августе, третьего числа, надев отцовские сапоги, которые были ему велики, подпоясавши зипун веревкой, Семен поехал на Сельскохозяйственную выставку в Москву и остался там служить.
