Цветовой код Руси: что на самом деле означали 7 главных цветов

В представлениях жителей Древней Руси все краски рождались из света, а ближе всего к нему стоял белый. Поэтому «белым светом» называли весь видимый живой мир — все, что окружало человека и лежало за пределами ночной тьмы.

Белый вообще был для наших предков скорее качеством, чем цветом. Его связывали с благом, праведностью и свободой. Отсюда глагол «обелить» — снять обвинения, вернуть человеку доброе имя. В исторических песнях XIII–XV веков эпитет «белый» встречается 21 раз, тогда как все остальные цвета, вместе взятые, — только 18. Дмитрий Лихачев точно сформулировал эту особенность древнерусского мировосприятия: «Свет был абсолютной ценностью и носителем абсолютной красоты».

Белыми называли свободных крестьян, не принадлежавших помещикам, а выражение «белая кость» обозначало дворянство. Даже сложенные из красного кирпича храмы белили. Стены Московского Кремля тоже долго покрывали белилами, хотя название «Белокаменная» Москва получила раньше: при Дмитрии Донском крепость действительно построили из светлого известняка.

Но отсутствие красок могло означать и отсутствие жизни. В белые рубахи и саваны облачали покойников, а душу умершего представляли белым облачком или зайцем. Белый волк в поверьях считался не редким альбиносом, а оборотнем или воплощением колдуна.

Когда свет исчезал, вместе с ним пропадали и краски. Поэтому черный цвет воспринимался как противоположность белому: цвет ночи, страха и враждебных сил. Черный ворон предвещал смерть, а ведьма могла превратиться в черную кошку, крысу или кобылицу.

Однако одним фольклорным ужасом дело не ограничивалось. «Черными людьми» называли податное население: крестьян, ремесленников, иногда набранных «от сохи» ополченцев. «Черная кость» означала простонародье, а черносошные крестьяне несли повинности в пользу государства. Похожее деление сохранилось в церковной жизни: белое духовенство жило в миру и могло иметь семьи, черное — принимало монашеский постриг.

При этом черный не всегда был цветом зла. В традиционной вышивке черные нити изображали землю. В монашестве темная одежда означала смирение и отказ от мирских радостей. Даже архангела Михаила на старинных иконах изображали с черными крыльями — возможно, как неумолимого предводителя небесного воинства, ведущего борьбу с тьмой.

Само слово «черный» почти не изменилось за многие века, но его происхождение остается спорным: его связывали с чертом, древнеиндийскими и финно-угорскими корнями. Одним словом, история происхождения покрыта мраком.

До XV–XVI веков слово «красный» означало прежде всего «красивый», «яркий» и «значимый». Красная девица была красавицей, красный товар — лучшим товаром, красное крыльцо — парадным входом.

Красные окна тоже не обязательно красили. Так называли большие окна, через которые в дом проникало много света. Вместо стекла в них вставляли кусочки слюды, иногда раскрашенные: солнечные лучи проходили сквозь них и рассыпались по стенам, полу и мебели цветными пятнами.

Для самого цвета существовали другие названия: червленый, червонный, багряный, алый. Исчезнувшее «рдяный» сохранилось в глаголе «рдеть» — краснеть, пламенеть.

Настоящая красная краска стоила дорого. Червлень получали из крошечных насекомых — червецов, или кошенили, живущих на корнях растений. Их очищали от земли, сушили на сковороде в печи или над углями и перерабатывали в пигмент. Работа была настолько трудоемкой, что в 1768 году Екатерина II велела искать способы добывать червец для государственных нужд.

Киноварь имела совсем другое происхождение. Это ярко-красный минеральный пигмент на основе сульфида ртути. Его растирали с вишневой камедью, служившей клеем, разводили квасцами, а для улучшения оттенка добавляли сок кислого яблока. Искусственную киноварь получали при нагревании соединений ртути; среди добавок встречался даже конский или ослиный навоз. Производство было опасным из-за ядовитых паров.

Дороговизна красителей превратила красные сапоги и каблуки в знак богатства. Одновременно красная нить служила оберегом: ее повязывали невесте, болезненному ребенку и даже скотине при первом весеннем выгоне. Один и тот же цвет сопровождал невесту на свадьбу, воина в сражение, а священнослужителя на пасхальную службу.

В русском цветовом коде золотой — не просто желтый, а желтый сияющий. Он словно излучает собственный свет, поэтому обозначал все избранное: божественную благодать, княжескую власть, мастерство и счастливое время.

На иконах золотом писали нимбы и фон вокруг святых. Тонкие золотые штрихи на одежде, волосах, крыльях ангелов и предметах назывались ассистом: они изображали отблески неземного света. Для золочения использовали сусальное золото — металл, раскованный в тончайшие листы. Иногда листы растирали с камедью в порошок и получали «творёное золото», которым можно было писать кистью, почти как обычной краской.

В светской культуре золотой сразу указывал на статус. В «Слове о полку Игореве» князь вступает в золотое стремя, принимая власть и ответственность за войско. Золотыми были княжеские шлемы и терема.

В сказках золото стало пропуском в потусторонний мир. В тридесятом царстве золотыми оказывались дворцы, яблоки, клетки, конские гривы и даже свиная щетина. Перо жар-птицы сияло в темноте, как десять солнц.

Настоящее золото позволяли себе не все. Более доступной заменой служил аурипигмент, в старину известный как ражгиль, — ярко-желтый минерал с блестящими кристаллическими вкраплениями. Позолоту он изображал убедительно, но содержал мышьяк. Красота в средневековой мастерской действительно требовала жертв.

Золотой и желтый близки не только внешне. Общеславянское слово zolto, от которого произошло «золото», когда-то означало «желтый», хотя прямыми однокоренными словами лингвисты их не считают. Но для русского цветового кода важен был не столько оттенок, сколько блеск. Золотой словно сохранял в себе солнечный свет, а желтый выглядел его потускневшим двойником.

В палитре Древней Руси желтый присутствовал, но самостоятельного места среди сакральных цветов почти не получил. Положительная символика солнца, божественного света и избранничества досталась золотому. Желтый же упоминался в старинных текстах редко и обычно появлялся рядом с болезнью или предсмертным состоянием. Даже когда на иконах настоящее золото заменяли желтой краской или охрой, изображался не желтый цвет как таковой, а условное золотое сияние. Позднее литература окончательно связала желтый с увяданием и внутренним разладом.

В XIX веке к этим значениям добавились общественные клейма. Желтый фасад Обуховской психиатрической больницы в Петербурге породил выражение «желтый дом», а сам цвет начали связывать с безумием. Желтый билет в дореволюционной России выдавали женщинам, официально занимавшимся проституцией.

В материальном мире желтый тоже долго оставался неблагодарным цветом. Самым доступным пигментом была охра — глина с примесью оксида железа, дававшая оттенки от светло-желтого до оранжевого и коричневого. Ткани красили отварами череды, бессмертника, зверобоя и дрока, но добиться чистого и стойкого тона было трудно: растительные пигменты выгорали на солнце и вымывались при стирке.

С развитием химических красителей положение изменилось. В XIX веке появились яркие ткани солнечных оттенков, и желтый перебрался с больничного фасада в светские салоны. Модные журналы писали о лимонном, жонкилевом, то есть цвета нарцисса, вощаном и других тонах, а «цвет райских птичек» считался почти обязательным для дамского гардероба.

Однако полностью избавиться от мрачного прошлого желтому так и не удалось. Один из самых модных оттенков получил название «последний вздох жако» — считалось, что перед смертью глаза серого попугая желтеют. Так цвет болезни, угасания и общественного клейма превратился в символ модной изысканности, но даже в светском салоне сохранил заметную тягу к смерти.

Современному человеку синий кажется спокойным. Древнерусского человека он скорее настораживал. До XVI века слово могло обозначать почти любой темный оттенок — от иссиня-черного до бурого или темно-зеленого. Ворон в народной песне бывал синим, черта называли синцом, а в дурном сне князя Святослава появлялись синие молнии и подозрительное синее вино.

Синий связывали с водой, омутами и дорогой в царство мертвых. Иван Грозный, по сведениям, приведенным в книге, панически боялся людей с синими глазами: царь считал, что они обладают колдовской силой и способны его сглазить.

При этом голубой воспринимался иначе. Как заметил исследователь цвета Пол Симпсон, «для русских различие между голубым и синим столь же значимо, как между синим и зеленым во многих других культурах». Голубой и лазоревый напоминали о чистом небе, Богородице и Святом Духе. В значении цвета слово «голубой» встречается не ранее XIV века.

Лучший лазоревый пигмент делали из лазурита — синего поделочного камня, который везли из Бадахшана в Средней Азии. Минерал измельчали и очищали, получая яркий и прочный ультрамарин. Вкрапления пирита заставляли его слегка мерцать. Краска порой ценилась на вес золота.

Азурит был более дешевой альтернативой. Этот минерал на основе карбоната меди тоже давал синюю краску, но не имел блеска лазурита и со временем приобретал зеленоватый оттенок. Поэтому зеленые одежды и покровы на старинных иконах изначально могли быть голубыми.

Ткань красили растением вайдой, известным как крутик или синиль. Если и его не было, в дело шли черника, васильки, кора ясеня и даже дубовая кора с ржавчиной. Сочной лазури они не давали, но позволяли приблизиться к дорогой заморской синеве.

В текстах XI–XII веков зеленый еще не символизировал надежду и обновление. Он просто обозначал цвет травы или бледного лица. Даже Зеленые Святки получили название без особого подтекста: Троица приходилась на лето. Значение молодости, весны и возрождения появилось позднее, в XVII веке, под влиянием западноевропейской литературы.

В православной традиции зеленый стал символом вечной жизни, гармонии и духовного роста. Зелеными куполами венчали храмы, посвященные Святой Троице, преподобным и мученикам. Но даже здесь цвет оставался двойственным: зеленым писали природу и землю, а темными оттенками — силы зла, например змея, которого поражает Георгий Победоносец.

Народная демонология усилила это противоречие. Зеленые волосы получали русалки, кикиморы и водяные, а леший — зеленую бороду. Ребенку с зелеными глазами предсказывали будущее колдуна или ведьмы. А безобидный зеленый луг в сказке мог оказаться гальей — топью, лишь притворяющейся сухой поляной. Даже слово «зелье» связано с травами, из которых готовили лечебные и магические снадобья.

Ремесленникам зеленый тоже доставлял хлопоты. Ярь-медянку, краску на основе солей меди, в Европе готовили с уксусом, а на Руси — с кислым молоком. Оттенок получался грязноватым, и его оживляли шафраном или ревенем. Более насыщенную зелень делали из глауконита или дорогого малахита.

Получить чистую зеленую ткань было еще сложнее. Крапива, пижма и осиновая кора давали приглушенные оттенки, которые быстро выгорали и вымывались. Поэтому зеленый оказался одним из самых переменчивых русских цветов: на церковном куполе он обещал вечную жизнь, в сказке скрывал нечистую силу, а в гардеробе оставался редкостью.