В аду нужны хорошие стрелки (гонзо-репортаж из Аляски)

Наш новый автор Владимир Лебедев без денег, без цели и без иллюзий болтается по миру и ведет путевые заметки не столько про места, сколько про людей, их населяющих. Аляска оказалась «главной дырой Америки», а ее жители — добрыми психами, вооруженными до зубов.

— Они хотят сорок долларов за ночь.
— Что? Безумие!
— Знаю, — печально сказал он. — Но это Аляска. У них все дорого, от наркотиков до женщин. Хотя женщин там просто-напросто нет.
— Так зачем туда едут?
— На охоту! Все мечтают хотя бы раз в жизни пустить пулю в крупное животное. Они едут завалить лося, медведя. Люди — садисты, и Аляска — это место, где можно без последствий показать желтые зубы своей гнилой душонки...

Я сидел в аэропорту Сиэтла и ждал рейс до Анкориджа. Мужик, с которым я только что беседовал, достал сигарету и ушел в курительную комнату. Объявили рейс. Я взял рюкзак и взошел на борт.

Аляска представлялась мне как женщина — королева гор, лесов и водопадов. Королева, облаченная в листву и сверкающая в лучах восходящего солнца изумрудами льда.

Мы снижаемся. Сквозь слабую облачность проглядывают горы, зеленеют леса, переливается зеркальная гладь озер. Леса сверху кажутся мхом, захватившим большую часть территории. Дороги тянутся гигантскими серыми змеями. Огибая ландшафт, они взлетают на вершины холмов и падают вниз.

В аэропорту Анкориджа холодно. Повсюду мелькают чехлы с ружьями и раздаются радостные возгласы: «Здорово, старый ты засранец», «Ну наконец постреляем!», «Тебя из Техаса хрен вытащишь!» Люди обнимаются с громкими похлопываниями по пуховым жилетам.

Проблема в том, что жилье на Аляске несоизмеримо дорогое. Даже самый вшивый мотель в пригороде Анкориджа обошелся бы в сорок долларов за ночь. Нет, я не могу позволить себе подобное расточительство, я экономлю деньги. Однажды я доберусь до Колумбии, где, по заверению многих, самые красивые женщины планеты. А женщины интересуют меня чрезвычайно.

Трэвис Салинас — шестой человек, которому я отправил письмо с просьбой переночевать. Остальные либо не ответили, либо прислали отказ с сожалениями. О CouchSurfing я знал одно: это международная сеть поиска бесплатного ночлега. Меня всегда интересовало, как это работает, когда незнакомый человек приглашает тебя переночевать, не требуя ни денег, ни сексуальных услуг. Удивительное дело. Но если посудить, это всего лишь отложенная выгода. Сегодня на моем диване переночует студентка из Франции, а потом я переночую у банкира где-нибудь в Цюрихе.

На Аляске выбора почти не было, и я отправлял письма всем подряд, находясь еще в Сиэтле. Прибыв в аэропорт, все еще ровным счетом не имел представления, как обстоят дела с ночлегом. К тому же китайские авиалинии потеряли мой багаж, и представители «Хайнань Эйрлайнз» только с деланым сочувствием покачали головами и соврали, что предпринимают все возможное. Мне пришлось провести два дня в аэропорту Анкориджа, ожидая хоть каких-то новостей. На вторые сутки я получил от мистера Салинаса утвердительный ответ насчет ночлега, а от китайских авиалиний — свой багаж.

Я вышел из автобуса в трех кварталах от дома Трэвиса Салинаса и, прошагав одну милю по Lore Road, достиг нужного адреса. Поднялся по шатким ступеням и, прежде чем постучать, огляделся. В припаркованном справа минивэне без боковой двери сидел Трэвис в сдвинутых на нос очках. Он сгорбился над маленьким столиком и что-то чинил. Пахло канифолью. От кончика паяльника струился дымок.

Я тихо позвал его. Он промолчал и еще сильнее навис над схемой, сосредоточенно тыкая в нее паяльником, точно инквизитор.

Снова позвал его. На этот раз громче. Он отвлекся и, подняв очки, вышел из минивэна. Мы познакомились.

У него короткая стрижка, одутловатые щеки. Он был в армии, и его подбородок со временем стал похож на приклад автомата. Как и положено офицеру на пенсии, да еще пострелявшему в иракских дюнах, он слышит голоса (признался в первый вечер), но его это не беспокоит). Глазки у него маленькие и черные, как две угольные точки. Невозможно определить, куда он смотрит. Вероятно, его этому обучили в армии.

С ним живет Бритни — бойцовская собака, игрушкой которой служит кусок каната, растрепанный до засаленных ниток. А с прошлого месяца живут еще два литовца. Им по двадцать. Занимаются тем, что ходят по домам и продают подписки на журналы для изучения языков.
Дом Трэвиса одноэтажный, окруженный проволочным забором, с газоном и барбекю. Был выкрашен когда-то в голубой цвет, но краска со времени надулась уродливыми пузырями и местами полопалась. Деревянный дом из американской мечты, которую так рьяно искал Хантер Томпсон, шатаясь по захолустьям американской пасторали.

Внутри жилище сильно запущено. Гостиная укомплектована кожаным диваном со следами от когтей, раскладушкой, деревянным столом, стульями и кухней. На полу замызганный ковролин непонятного цвета, местами протертый до дыр. В углах стопки глянцевых журналов. Камин, два велосипеда.

С наступлением темноты Трэвис, неприхотливый в выборе кухни и качества пищи, поджаривает сосиски. Он вынимает их щипцами из кипящего масла и поливает кетчупом, затем эти окровавленные куски заталкивает в улыбающийся рот. Яростно орудует челюстью и приговаривает, что не мог бы жить без сосисок и кетчупа.

Жадно поглощая пищу, Трэвис без перерыва рассказывает истории. Они льются из него, словно кровь из вскрытых вен. Я убежден: часть его историй — выдумка. Но какая именно? Он слишком искусно вворачивает убийственно исчерпывающие детали: черное пальто, широкий рот с фиолетовой помадой, стрелковый взвод из шестидесяти человек, чахлый свет, сочившийся сквозь пальмовые ветви джунглей, пока они караулили мексикашек из картеля...
Он будто надиктовывает книгу о герое, побывавшем на краю света и в душе каждого человека, о знатоке оружия и женщин, познавшем любовь и смерть в их первозданной истине. Он — Индиана Джонс штата вечных снегов и мрачных новостей, приручавший волков и сношавшийся с королевой гор.

Трэвис был продюсером молодых групп в Фениксе, прикинулся однажды фотографом NYC Post, чтобы попасть на концерт Стинга. Работал промоутером вечеринок. Потом армия. Потом Ирак. Потом чистка мексикано-американской границы. И, наконец, разочарование.

Он переехал на Аляску и стал злоупотреб­лять спиртным.

«А тут, знаешь, на Аляске нельзя по-другому. Ну, будешь ты лазать по горам и ледникам, стрелять медведей, ловить форель... А через год тебя все достанет! Аляска — это главная дырка Америки, здесь до черта наркоманов и религиозных фанатиков».

Трэвис помешивает лед в стакане и следит за его перемещениями по дну. Широкая ухмылка появляется на его лице.
— Аминь, — продолжает он, — но я в Бога не верю. Пустое это. Знаешь, что у меня под кроватью? Два полуавтоматических пистолета, М16, дробовик, кольт, винтовка. А еще граната.
— Ты без труда захватишь Аляску.
— Толку ее захватывать! Ты шел по улицам? Что ты видел? Алкашей, наркоманов, которые копаются в мусорных баках. Если ко мне сунутся ублюдки, пусть помолятся. А я пока постреляю. В аду, говорят, нужны хорошие стрелки.

И он хрипло кашляет и смеется. И снова кашляет.

Трэвис советует не связываться с индейцами. Проблема всех индейцев в том, что к алкоголю и любым видам наркотиков они привыкают с первого раза. Они кричат о помощи. Безмолвно. Глазами с поволокой наркотического прихода.

Воскресным утром на парковке перед Walmart ко мне обращается долговязый жилистый парень. Его истощенное смуглое лицо одновременно смиренно и презрительно. Он просит деньги на еду. Изодранные рукава пуховика закрывают только три четверти рук. Пальцы как щупальца осьминога, и он нервно перебирает ими. В его глазах то, о чем с такой патетикой рассказывал мне Трэвис. Я протянул индейцу два доллара. Убрав их в карман, он садится на бордюр, закуривает сигарету...

На следующий день Трэвис дает мне велосипед. Я отъезжаю от дома, начинаю тормозить перед перекрестком, но тормоза реагируют как женщина после двух бутылок вина — вяло, почти без энтузиазма. Пролетаю перекресток под хор клаксонов и испуганные крики прохожих. Возвращаюсь домой. Трэвис потягивает вино и читает газету. У него много газет, и все они печатаются в разных концах Америки. (Я однажды спросил, зачем ему столько газет, есть же Интернет, но он ответил, что Интернет — для слабаков.)

Я кладу руку ему на плечо и говорю:
— Трэвис, у велосипеда нет тормозов.
Он закатывает глаза.
— Ты же русский, тебе не нужны тормоза!

И поднимает сжатые кулаки в знак одобрения русского безрассудства. Затем делает большой глоток вина. Смотрит на стакан с удивлением, что в нем что-то осталось после его жадного глотка, допивает. Наливает еще. Выпячивает губы.
— Мне нужна женщина, — заключает он и хлопает ладонями по коленям. — Хочешь женщину?
— Спасибо, Трэвис, я в порядке.
— Что значит «в порядке»? Я не слышал, чтобы ты трахался этой ночью!

Он смеется.
— Так скажи мне: что значит «в порядке»?
— Просто не хочу.
— Ты гей?
— Нет, Трэвис, я не гей.
— Я-то на самом деле против геев ничего не имею. Но я должен знать, если ты с того берега.
— Я тоже ничего против них не имею. Так что насчет тормозов?
— Тормоза тебе точно не нужны, — говорит Трэвис. — Тебе нужна женщина.

Он заливает содержимое стакана в глотку и разворачивает новую газету. Вдруг резко вскакивает.
— Черт, нет! Это мне нужна женщина!

Трэвис как-то сказал мне: «Когда я пью, я старею. Когда я с женщиной, я молодею. Это мой рецепт, я просто нашел баланс между выпивкой и женщинами».

Вскоре я арендовал старенькую «Субару-­Форестер» и уехал на несколько дней. «Субару» идеально подходила для сна. Автомобиль с огромным багажником, где можно растянуться в полный рост.

Я ночую на берегах озер, в долинах и каньонах. Просыпаюсь в безлюдных местах и чищу зубы, смотря на разинутую пасть земли с горами вместо клыков. Долго еду вдоль извилистого побережья. Достаточно времени, чтобы расслабиться и поискать смысл жизни.

В портовом городе Сьюард, в двухстах милях к югу от Анкориджа, подают замечательный кофе, который приятно булькает в животе, пока я поглощаю форель, выловленную тут же, в заливе. Сквозь слегка запотевшие окна ресторана видно, как солнце искрит на снежных хребтах по другую сторону залива. По склонам гор к подножию стекают остатки света и затухают в густой листве секвой. В порту пахнет дизелем и рыбой, слышен густой рокот лодок. Сумерки уже подбираются к ступеням ресторана «Фишер». Дети, перемазанные кетчупом и майо­незом, разделываются с картофелем. Смотрю на этих детей — и вижу в них Трэвиса. Ему сорок три. Ребенок, запертый в огромном теле. Чувствую, что я просто обязан по-русски искренне протянуть ему руку дружбы.

Припарковавшись на стоянке порта и взглянув на уходящие вдаль баржи, я засыпаю. Три дня слились в один сплошной отрезок времени.

Шесть вечера, но уже глубокая звездная ночь. Я лечу по дороге, политой лунным светом. Вхожу в повороты под урчание старого «Субару» и шелест мокрых шин. Вдоль обочин по снегу тянутся глубокие тени. Скулит ветер, и холодный воздух наполняет автомобиль. В радиоприемнике Джимми Хендрикс в исступлении рвет струны и стучит челюстью от напряжения. На долю секунды свет фар высвечивает постройки, скрывавшиеся во мраке, а потом они снова исчезают во тьме.

После въезда в Анкоридж попадаются дома с горящими окнами и людьми на террасах. Люди сидят в плетеных креслах, завернутые в пледы, словно в саваны, как будто встречая закат своей жизни под крики телевизионных дикторов, под аккомпанемент старых виниловых пластинок, исцарапанных временем.

В доме Трэвиса тоже горит свет. Он сидит за столом и, как обычно, что-то чинит. Кругом такая тишина, словно в радиусе тысяч миль ничего не живет и не дышит. Один гигантский склеп. Потрескивает только розетка, куда воткнут шнур паяльника.

Спустя минуту Трэвис замечает меня. Отключив паяльник, убрав его в коробку и дунув на схему, он сообщает, что, пока меня не было, ходил на свидание.

Мы перемещаемся в кресла, стоящие перед домом. Я пью кофе. Трэвис хлебает виски. Потом он закуривает трубку с марихуаной.

«Она была в плаще. Но, когда сняла его, я прямо обомлел, так она была хороша. Очень хороша. Ну, знаешь, зад, ноги. Все при ней. Я заказал нам пиво. Я думал, после второй бутылки мы просто поедем к ней. Мы просто перейдем в первую лигу, если понимаешь, о чем я».

Я кивнул.

Трэвис шевелит бровями над смеющимися глазками. Я в очередной раз замечаю, что у него необыкновенно маленькие глаза.

Он говорит, что женщину зовут Клер и у нее два сына — Кольт и Винчестер.
— Понимаешь? — Трэвис трясет головой и крутит пальцем у виска. — Ее муж — Дробовик. И ты спрашиваешь, что с Аляской не так? Черт, не шути с людьми, у которых на уме оружие!

И тут его как будто озаряет. Он исчезает и появляется с ликующим кличем. Теперь на столе три разных пистолета, винтовка М16, шотган, дробовик, ружье и снайперская винтовка. Трэвис окидывает арсенал томным взглядом.

— Мы в состоянии объявить войну, — говорю я. — Давай захватим соседний дом!

Но выясняется, что у соседа справа — пулемет, а у соседа слева — базука и два ящика гранат. Он глушит рыбу и свою жену. Да и сам уже ничего не слышит. Тут все как на минном поле.

Трэвис, обкурившись, полулежит в отключке. За забором снуют собаки. Бритни вызывающе смотрит на всю стаю.

— Эй, Трэвис! — зову я.

Он что-то бормочет и утыкается лицом в плечо. Меня тоже тянет в сон. Закрываю глаза, чувствуя торжество человека, преодолевающего пространства. Пролетаю над каньонами, равнинами с белесой от инея травой, озерами с коркой льда по кромке; внизу — неподвижные лоси с застывшим паром у мохнатых морд.

На уикенд мы едем стрелять за город. Трэвис — кладезь расистского юмора. Он объявляет, что его арсенал немедля заговорит, если наконец появится черный еврей.

— Я даже в Нью-Йорке черных евреев не встречал, — говорю.
— Ну да, — соглашается он и заглядывает в дуло шотгана, как будто проверяя, нет ли там черного еврея.

Трэвис тщательно рассовывает мишени по специальной насыпи. Передо мной на столе семь разных видов оружия. По­очередно беру их. Расстреливаю тарелки и насыпь с присущими человеку в таких ситуациях возбуждением и жестокостью. Поднимаются грязь и пыль, вокруг крошки от тарелок, грохот крупнокалиберных снарядов, автоматных очередей и треск гильз по деревянному столу. Отработанный порох едким запахом врезается в ноздри, отчего неудержимо хочется стрелять на поражение.

Как я уже говорил, у Трэвиса с прошлого месяца обитают два литовца. В плане гостеприимства Трэвис Салинас — истинный христианин. Он принимает всех, кто отправляет ему запрос на ночлег через CouchSurfing. Иногда его дом похож на интернациональную ночлежку или притон.

К примеру, однажды явился немец на «Рендж-Ровере», оклеенном картами с маршрутами по разным континентам. Вечером следующего дня пожаловали чехи — парень и девушка лет двадцати. Зайдя в тускло освещенный дом и увидев меня, немца, бойцовского пса и разложенное повсюду огнестрельное оружие, они долго колебались. Безусловно, в их глазах мы выглядели бандой рецидивистов, обсуждающих план захвата местной мэрии. Но время приближалось к одиннадцати вечера, и им уже некуда было податься.

Трэвис разлил по стаканам джин, выжал туда лимон, добавил коки, взболтал, кинул лед. Велел всем выпить.

Немец без промедления прикончил стопку. Чехи сначала отказывались, но в конечном счете сдались. Их прибило с двух стаканов джина, и они завалились спать прямо в одежде на диване. Трэвис заботливо укрыл их двумя пончо и шерстяным одеялом. Мы продолжили наше совещание.

Трэвис огорошивает немца рассказом о голосах в голове и спокойно уходит дожаривать мясо.

— Голоса в голове? — немец ерзает на стуле.
— Так точно, — отвечаю я.
Заверяю его, что почти со всеми из них пообщался, мы нашли общий язык.

— Гнилое это дельце, — подумав, говорит немец. — Не нравится мне это.
— Все не так страшно. Все они славные ребята. Во всяком случае, отъявленного ублюдка я для себя не отметил.

Немец, погруженный в сомнения, прихлопывает второй джин и поскорее уходит спать.

В день перед отъездом мы сидели перед домом Трэвиса. Закат отдавал желтым, словно пляжи южных морей, где солнце греет воздух и люди беспечно гоняют мяч по песку. Трэвис рассуждал о некоем справедливом мире, но более всего скорбел по американской мечте и был почти готов к тому, чтобы отправиться на ее поиски в долгое странствие, из которого не возвращаются.

Я решил забраться на Анкор-Хилл, про который упоминал Трэвис: с его вершины открывается замечательный вид.

Поднимаясь на холм, я остановился у небольшого выступа и долго созерцал Анкоридж. Над городом по обычаю стоял туман — холодный вестник пронзительно ледяной ночи. В этом мареве плавали огни, словно заблудшие корабли в черном, безмолвном океане. Вдалеке хлопали выстрелы запоздалых охотников.

Наутро ярко светит солнце. Трэвис скручивает мне огромный косяк и наставляет выкурить его перед канадской границей. Затем вырезает из картона прямоугольник и выводит маркером «Ванкувер». Повторяет, что автостоп — затея так себе, но для русского раз плюнуть.

Мы садимся в его «Джип-Чероки». Трэвис напряженно молчит, пока везет меня до хайвея, протянувшегося до канадской границы.

«Мы стали хорошими друзьями», — говорю я, когда он паркуется на заправке. Он горячо трясет мою руку. Выдает шоколад, арахис и от имени всех голосов в голове желает мне в любой непонятной ситуации бить первым.

Мы расстаемся в четырехстах милях от Канады. Он включает двигатель. Его джип удаляется и смешивается с потоком автомобилей. Я поднимаю «проездной до Ванкувера» над запыленным хайвеем. Я знаю, что больше никогда не встречу Трэвиса Салинаса.

ФОТО: GETTY IMAGES

Комментарии

0
под именем