Трое в одном журнале

Как великие писатели популярный журнал издавали.

Этот текст редакция MAXIM публикует в целях самоуспокоения и самооправдания.

Иллюстрации: Александр Котляров

Атака «Пепсотана»

Проклятые гиены с восьмого этажа никак не желали угомониться. Контракт на 1909 год – 20 страниц полноцветной рекламы «Пепсотана» – заставлял их жадно раздувать чуткие ноздри.

– Обязательное условие – цикл статей о воспитании младенцев. Если в номере нет пухлых ручонок или советов по кройке подгузников, нет и «Пепсотана». Вы представляете, как обезумела эта рекламная свора?! – Руководитель и редактор издательства «Баттерик» мистер Теодор Драйзер мерил шагами свой кабинет, ловко лавируя между стопками с рукописями и пачками издаваемых «Баттерик» журналов: «Делинейтера», «Дизайнера» и главной жемчужины издательского венца – «Нового идеального женского журнала», грядущая судьба которого и заставляла сейчас находящуюся в кабинете троицу иметь вид гневный и скорбный одновременно.

Три товарища

Как гласит восточная мудрость, любое поражение несет в себе зерна победы. Как ты думаешь, если бы у Драйзера с сотоварищи получился на самом деле отличный и успешный журнал (как наш, например), стали бы они потом всемирно известными литераторами?

Теодор Драйзер (1871–1945)

Великий американский романист. Выходец из рабочей среды, Драйзер симпатизировал коммунистическим идеям. В 1927 году он даже совершил поездку по СССР, так что тут его сочинения издавались миллионными тиражами. К славе он шел медленно, писательству мешала необходимость работать ради хлеба насущного. И дамский журнал был еще не худшей страницей его биографии, Драйзеру случалось и вагоны разгружать. Первые труды были встречены публикой прохладно, роман «Гений» был вообще запрещен к продаже после того, как на автора подало в суд «Общество уничтожения порока», назвавшее роман «безнравственным». Лишь после выхода «Американской трагедии» Драйзер проснулся знаменитым – правда, уже очень больным и страдающим депрессиями.

Генри Менкен (1880–1956)

А вот Менкен был страстный антисоветчик, так что не удивляйся, если это имя тебе незнакомо. Менкена у нас просто не переводили. Между тем он в американской литературе занимает такое же место, как у нас Белинский. За 76 лет своей жизни он написал тысячи статей, десятки книг, составил энциклопедию «Американский язык» и вообще являлся символом интеллектуальной жизни США. Кстати, кроме антисоветизма, Менкен тяготел также к антисемитизму и нацизму вообще. Но все это не помешало Генри Менкену в 1938 году атаковать Рузвельта требованиями открыть страну еврейским беженцам. И во многом благодаря его настойчивости США оперативно стали принимать европейцев, бежавших от европейского нацизма.

Джордж Натан (1882–1958)

Театральный и литературный критик, журналист. Всю жизнь Джордж Джин Натан (Уэйн) провел в тени Менкена. После работы в «Баттерик» они издавали и редактировали журналы «Смарт сет» и «Американский Меркурий». Натан предпочитал упорной работе светскую жизнь («Будь у меня средства к существованию, американская драматургия отлично прожила бы без меня»). Менкен и Натан, кстати, были убежденными холостяками. Хотя романов, чаще всего с актрисами, у них было предостаточно, Менкен женился только в пятьдесят с лишним лет, а Натан дотянул с этим делом до 73 лет, женившись на своей давней пассии, популярной актрисе Джули Хейдон за год до смерти.

– Мое предложение заключается в следующем, – начал Генри Менкен. – Мы немедленно берем шляпы, идем в «Малютку Штейнер» и продолжаем обсуждать отчаянное наше положение с той же энергией, но уже с пивными кружками. Уэйн, хватай эту акулу журнального бизнеса за жабры и восшествуем же, братья, в мир неги и извращенных наслаждений!

Литературный критик Джордж Натан, предпочитавший, чтобы друзья звали его по имени маленького городка, в котором он родился, – Форт-Уэйн, штат Индиана, – всячески продемонстрировал плечами и профилем, что не против идеи, но так и остался лежать на подоконнике, грызя сигару.

– Я все понимаю, – продолжал будущий столп американской литературы, обращаясь к будущим столпам помельче. Мы все работаем не ради себя, а ради драгоценного читателя...

– Читательницы, – напомнил Менкен.

– …угождая его вкусам и желаниям. С этим ничего не поделаешь. Читатель платит за то, что он хочет читать, а если он не хочет вас читать, то вы и не витийствуете в редакциях, а идете по миру, подгоняемые огненным бичом судебного исполнителя и неся на лбу клеймо «неисправный плательщик». Но читатель не хочет читать про то, как полезен малюткам «Пепсотан» натощак по три капельки утром и вечером! Бог бы с ним, если бы «Пепсотан» резвился только на купленных им площадях, но я не позволю производителям желудочной микстуры совать нос в мою редакционную политику! В конце концов, я просто… уволюсь!

Менкен и Уэйн по три раза на день слышали, как Драйзер просто увольняется, и не хуже его знали, что он не может себе этого позволить. Девяносто восемь баттерикских долларов в неделю были необходимы, чтобы снимать квартирку неподалеку от Бродвея, содержать болезненную жену, питаться и одеваться. Кроме того, вечерами Драйзер мог писать свои неденежные книги. За «Сестру Керри», вышедшую тиражом в пятьсот экземпляров, ему еще пришлось и доплатить, потратив на печать и распространение почти все свои сбережения.

«Новый идеальный женский журнал» был проклятием Драйзера, его полем битвы, где за каждой скромной победой непременно следовало позорное фиаско. И виноваты были не только рекламные гиены с восьмого этажа, о нет, – не стоит сбрасывать со счетов и светскую хронику, не говоря об отделах моды, кройки, шитья и вязания, регулярно забиравших двадцать драгоценных страниц под свои каббалистические чертежи и шаманские заклинания о рукавах реглан, рюшевых прошвах, гофре, плиссе и прочей абракадабре.

Приняв на себя руководство «Идеальным», Драйзер оказался одержим крамольной мыслью превратить вверенное его заботам издание в светоч прогрессивной дамской мысли. Он изгнал святочные рассказы, раздраконил кулинарию, наступил железной пятой на советы по этикету. Он пригласил в штат самых способных интеллектуалов-бунтарей (двое из них украшали сейчас его кабинет), он принялся печатать в «Идеальном» философские эссе, критические очерки, социально острую литературу... Читательницы удивлялись, но чувствовали себя польщенными – рекламный отдел выл по ночам в голос. «Идеальный» советовал женщинам отряхнуть со своих турнюров прах веков, презреть жалкий семейный уют с его постыдным кружевоплетением и устремиться мыслью в сияющие дали эры нового гуманизма. Освобождение рабочего класса, критика христианской косности, насмешка над мелкобуржуазной моралью – вот что должно интересовать современную матрону или девицу, которая желала быть свободной мыслящей личностью, а никак не двадцать способов варки варенья из голубики. Долой варенье!

Чтобы извинить авторов этой концепции, мы должны напомнить, что все присутствующие в кабинете еще весьма молоды: Менкену и Уэйну лишь недавно перевалило за четверть века, Теодор же Драйзер пусть и преодолел роковой для всякой младости рубеж тридцатилетия, но до сих пор умудрился сохранить свежий и неискушенный взгляд пролетария, пробившегося вдруг в буржуазную среду и поразившегося ее нелепицам…

– Гиены хотят миссис Салливан. Шесть статей подряд. От «Итак, вы впервые почувствовали, как под вашим сердцем зародился маленький ангелочек» до «Наш ненаглядный бутузик начал ползать»!

– Миссис Салливан, – с удовольствием сказал Менкен, – толстомясая и сентиментальная ирландская дурища с нравственностью кошки. Мы не готовы осквернить ее пошлым присутствием наш печатный храм истины.

– Ни в коей мере, – подхватил Уэйн. – Это будет позор, который невозможно смыть ни кровью, ни даже пивом. Кстати, мы идем в «Малютку Штейнер» или как?

Миссис Баттлер рекомендует

На летней веранде любимой богемной забегаловки в этот июньский полдень было жарко и тенисто. Друзья с удовольствием вкушали пенный напиток и выдвигали варианты спасения.

– Нет, – вздохнул Драйзер. – Сейчас я окончательно понимаю, сколько наивной самоотверженности было в том, что мы старались делать. Ничем не прикрытый дух торгашества победил. Владельцы издательства – мелкие, эгоистичные, капризные и жалкие людишки, ничего не смыслящие ни в литературе, ни в журналистике. Взгляды у них самые обывательские. Но их все же можно на секунду пленить картиной недосягаемой творческой высоты, на которую способен подняться «Идеальный». Увы, вся эта идиллия просуществует ровно до того момента, как на пороге появится очередной «Пепсотан». Я сам себе напоминаю человека, который пытается втащить на берег огромного кита…

– А почему нельзя написать хороший текст про воспитание детей? Художественный, выразительный, полный жизненной правды? Неужели никто из наших вменяемых авторов не справится с этой задачей? Я бы, например, смог, если бы получше знал детей. Пока что мой запас знаний ограничен тем, что ребенка с одного конца нужно кормить, а с другого пеленать и, самое главное, эти концы не путать. Про Уэйна, нашего юного холостяка, я промолчу, но ты-то, Теодор, женатый человек…

– Сара при виде детей покрывается нервной сыпью. Говорят, что это какая-то сложная форма подавленного материнского инстинкта.

– Но ты же из многодетной семьи! Наверняка в детстве ты помогал румяной своей матушке пеленать своих крохотных братишек. Слушал рассказы бабушки о том, как нужно успокаивать младенчика, когда у него режутся зубки...

– Я был девятым ребенком в семье, отец был религиозным фанатиком, а мать – прачкой. Мои родители никого не пеленали. Они кидали нас в ящик для угля и ждали, когда мы подрастем настолько, чтобы выбраться из него самостоятельно и отправиться на заработки.

– А почему бы не воспользоваться этой оказией, чтобы сказать новое слово в педагогике? – вдруг озарило Уэйна. – Конечно, мы не будем подписываться своими именами, а соберем идеальный образ новой матери. Допустим, ее будут звать миссис Джон Генри. У нее шестеро чудных крепышей, которые каждый год получают награды за успехи в учебе и прилежании. В юности она посещала курсы медсестер, так что воспитывала своих младенцев согласно самым современным требованиям физической и душевной гигиены. Она предоставляла малышам полную свободу от пеленок, позволяя им свободно резвиться в кроватках… И вообще, страшно подумать, какое душащее, какое уродливое воздействие на формирующегося человека оказывают наши допотопные правила ухода за младенцами! Мы стискиваем их крахмальными повязками, заставляем бедняг преть под пуховыми одеяльцами, втыкаем в их мягкие темечки булавки…

– И зачем это мы их втыкаем? – поинтересовался Менкен.

– Не помню, где-то читал, что няньки так делают. От сглаза, что ли.

– Кхм, боюсь, ты читал судебный очерк о деле сестры Смитерс. Она убивала младенцев в сиротском приюте – втыкала им булавки в голову. А на суде говорила, что спасала несчастных от боли и грязи этой жизни. Но в целом, я вижу, ты готов произнести новое слово в педагогике.

– Мне не нравится имя Джон Генри, – подумав, сказал Драйзер. – Оно как-то не внушает доверия. Слишком гладкое. Уиннифред Гриффитс, скажем, или Эвфимия Баттлер звучат правдоподобнее – никто в здравом уме и твердом рассудке не взял бы себе такой псевдоним.

– Дора, – предложил Менкин. – Идеальную мать непременно должны звать Дора. Или Дороти. Нет, это слишком по-девичьи. Дора Баттлер – это то, что надо. Я прямо ее вижу: золотые старомодные косы вокруг головы, лучистый взгляд строгих умных глаз... Конечно, она вдова. Женщинам вдовство к лицу, оно их облагораживает.

– И первое, что она расскажет читательницам, ожидающим прибавления в семействе, – то, что нужно наконец прекратить душить младенцев тряпками, – увлеченно продолжал Уэйн. – Они же сейчас покупают детское приданое сундуками! В то время как для бесперебойного функционирования младенцу хватит одной пеленки, одной пары сапог и одного теплого сюртука на холодное время года…

Менкен и Драйзер переглянулись.

– Стоит, наверное, купить книги про уход за новорожденным, – сказал Драйзер. – Пошлем курьера в магазин сегодня же.

– А потом будем их переписывать? Я отказываюсь заниматься столь постыдным эпигонством. – Слушайте, господа журналисты, бывшие и нынешние репортеры, звезды бульварной хроники, драгоценный мой Уэйн и дражайший Теодор. В ста ярдах от нас расположен чудесный сквер, даже отсюда я вижу играющих там малышей и детские коляски. Сейчас мы вспомним свое героическое прошлое, достанем старые репортерские блокноты и пойдем искать истины у трудового народа в лице бонн и гувернанток. Неужели мы не сумеем выведать у них секретов их мастерства? Не надо морщиться, Теодор. Вспомни, как десять лет назад ты не побоялся вбежать в горящий дом, чтобы первым получить сведения о причинах возгорания у пожарных! Вспомни, как ты переодевался в обитателя трущоб и подарил миру серию блестящих очерков о жизни этих современных отверженных…

– Не очень-то я переодевался, если честно. «Дейли глоб» платила цент за десять слов – фраков неназаказываешься.

Друзья составили список вопросов, коими надлежало озадачить нянек. После некоторого диспута из списка были вычеркнуты следующие предложенные Уэйном пункты: 1. Не может ли грудное вскармливание привести к будущим сафическим* склонностям у новорожденных девочек? 2. Что случится с младенцем, если отдать его на воспитание человекообразной обезьяне, предпочтительно горилле? (Ибо разные источники по-разному описывают поведение детей, воспитанных животными.) 3. Чувствуют ли молоденькие няньки эротическое подавление со стороны буржуазных отцов, в семействах которых они растрачивают годы своей лучшей фертильности?

И трое будущих великих отправились на охоту за младенцами.

*Примечание Phacochoerus'a Фунтика:

«Сафо – легендарная древнегреческая поэтесса, жительница острова Лесбос, считается основоположницей однополой любви у женщин».

Бедная Мэри и страшные гангстеры

Мэри Симмонс выгуливала своего воспитанника Пончика с двенадцати часов до трех пополудни ежедневно, ибо была уверена в целительной силе солнца и воздуха для детишек. К тому же во время прогулок Пончик, малыш довольно нервный, так славно спал, что эти три часа почти всегда можно было потратить на чтение библиотечных романов, многие героини которых были гувернантками, а выходили замуж за лордов и миллиардеров. Конечно, няня – это не гувернантка, но лично Мэри лордов и не надо. Например, она бы хоть завтра вышла за торговца канцелярскими принадлежностями Неда Хиггинсботтэма, в числе похвальных добродетелей которого имелась привычка прогуливаться по скверу перед ланчем.

Увлекшись описаниями нравственных мук героини, уплывавшей на плоту от стада разъяренных гиппопотамов, Мэри вздрогнула, когда на страницу упала тень человека. Мужчины, судя по шляпе. Причем такой шляпе, которую Нед бы никогда и не подумал надеть: котелки он просто презирал.

Вокруг скамейки и коляски стояли три джентльмена – все с сигарами. Один из них, с бритыми полными щеками, склонился над Пончиком и делал бедному «козу».

– Оно у вас мальчики или девочки? – весело спросил он Мэри.

Мэри не успела ничего ответить, как самый молодой длинноносый незнакомец посмотрел на нее совершенно больным взглядом и поинтересовался, не считает ли она, что на ее ребенке слишком много одежды. В то время как работающие представители трудового народа не могут позволить себе чистой смены белья, не грешно ли навивать на ничего не соображающий кусок плоти целые горы кружев по полтора доллара за ярд?

А третий, выглядевший бледным и затравленным, корябал в это время что-то в блокноте.

И тут Мэри мгновенно поняла, кто перед ней. Конечно, это международная шайка мошенников, промышляющая похищением богатых наследников. Правда, если подумать, Пончик не самый богатый наследник Америки: его папенька работает бухгалтером в страховой компании, а не ворочает миллионами на Уолл-стрит. Но кто знает, бухгалтеры тоже могут вести двойную жизнь! Например, играть втайне от семьи на бирже, а потом приносить домой чемоданы с бриллиантами и акциями и говорить изумленной жене: «Дорогая, теперь тебе будет чем покрыть долг у мясника и зеленщика!» Сейчас ее, наверное, будут усыплять хлороформом или гипнотизировать! От ужаса Мэри всхлипнула.

– Простите, милая девушка, – вступил в беседу бледный. – Исключительно в целях просвещения и, так сказать, самообразования мы хотели бы получить у вас некоторые сведения. Вот, скажем, можно ли купать новорожденного в корыте или в столь нежном возрасте вопрос младенческой гигиены женщины решают каким-нибудь другим естественным путем?

Мэри всхлипнула еще громче.

– По свидетельству Фрэзера, женщины австралийских аборигенов, например, вылизывают своих детей до вступления их в брак, после чего им впервые можно умыться водой. Но, конечно, наши цивилизованные матери далеко ушли от этих примитивных традиций…

С шепотом «Полиция, полиция!» Мэри вскочила, схватила длинные рукояти коляски и с максимальной скоростью, на которую было рассчитано громоздкое это сооружение, устремилась к выходу из сквера, подальше от сумасшедших гангстеров. Пончик проснулся и громко вопил. Драйзер подобрал со скамейки книжицу.

– «Любовь и смерть на Ниле». Вот вам, господа, достойный образчик востребованной литературы! Вот чего от нас ждут рекламные гиены с восьмого этажа! Но, пока я жив и занимаю это место, подобному не бывать! Кстати, от нас сбежала уже третья нянька. Предлагаю признать свое поражение.

Торжество гиен

Толстенный опус «Святая радость материнства» был доставлен в редакцию через несколько дней, и, смущенно чертыхаясь, Уэйн, Драйзер и Менкен по очереди садились переписывать отрывки из него – в литературном и прогрессивном стиле. По словам Уэйна, за одно особо плодотворное утро ему шестнадцать раз удалось вычеркнуть слово «ангелочек» и найти десять совершенно новых для англосаксонской традиции синонимов к слову «сладенький». Кроме того, он вставил в пассаж про сыпь на щечках несколько рассуждений о проблемах американского антиинтеллектуализма. «Новый идеальный женский журнал», как и было условлено в контракте, разродился шестью статьями об уходе за новорожденными по две тысячи пятьсот слов, причем в каждой из статей ненавязчиво упоминалось новое чудодейственное патентованное средство «Пепсотан», надежно защищающее малюток от мучащих их газов.

Драйзер, как человек увлекающийся, даже начал испытывать смутный интерес к предмету. Однажды он принес в редакцию младенческое меню на неделю, идея которого осенила его накануне ночью. Озарение пришло внезапно: он работал над вторым своим романом, «Дженни Герхардт», и вдруг понял, что не может думать ни о чем, кроме как о протертом бобовом пюре – о том, сколь оно полезно и питательно. Меню выглядело так:

«Понедельник

Завтрак

Консервированное бобовое пюре.

Второй завтрак

Бобовое пюре, разведенное кипяченой водой.

Обед

Протертое бобовое пюре и что-нибудь еще.

Ужин

«Пепcотан» – согласно инструкции».

У Менкена меню вызвало возражения. Он говорил, что младенческие сверхспособности ему неизвестны, но если он, Менкен, попробует провести неделю на такой диете, то на воскресный ужин ему понадобится не «Пепсотан», а гроб или, по крайней мере, хирург, умеющий справляться с заворотом кишок. В конце концов Драйзер с грустью отказался от публикации своего открытия.

Впрочем, читательницы, похоже, все равно были недовольны. Они начали писать в редакцию письма – никогда еще за свою историю «Идеальный» не имел такой обильной корреспонденции. Их возмущало все: рекомендации по чистке зубов у новорожденных, советы носить младенцев головой вниз, дабы обеспечить благотворный прилив крови к мозгу... Читательницам не понравилась даже остроумная и изящная конструкция кляпа из чистого носка и бельевой резинки, которую Менкен предложил использовать при воспитании особенно крикливых детей. Им просто нельзя было угодить! Одна молодая мать подала на «Баттерик» в суд, приложив к иску счет от врача и аптекаря, услуги которых понадобились ее годовалым близнецам после того, как она, следуя рекомендациям «Идеального», дала детишкам «в качестве игрушек простые и естественные объекты из окружающей нас природы – например, несколько крепких деревянных чурбачков». Слава богу, у мальчуганов оказались достаточно крепкие головы, и они лишь наставили друг другу синяков. «Баттерик» пошел на мировое соглашение и уплатил гневной матери восемьдесят долларов.

Однако в конце осени гиены с восьмого этажа радостно рапортовали, что производители «Пепсотана» настолько довольны сотрудничеством, что готовы продлить контракт еще на год…

Через несколько лет и Драйзер, и Менкен, и Уэйн покинут «Баттерик». Драйзер станет одним из самых крупных писателей ХХ века, а его «Американская трагедия» войдет в число наиболее продаваемых книг мира. Генри Менкен превратится в своего рода акушера американской литературы: этот публицист, общественный деятель и литературный критик заметит и порекомендует издателям целую плеяду звезд, начиная Хемингуэем и заканчивая Стейнбеком. Джордж Натан (Уэйн) станет редактором и издателем влиятельнейшего литературного альманаха. И достоин удивления тот факт, что в своих автобиографиях все трое отвели непропорционально огромные куски под яркое описание тех нескольких лет, которые они зачем-то потратили на такое странное занятие, как редактирование «Нового идеального женского журнала».

Комментарии

7
под именем
  • Все комментарии
Показать сначала
  • Новые
  • Старые
  • Спорно добавили значок "The best of 2001-2012" этой статье.
  • основоположницей однополой любви у женщин, жительница острова Лесбос - откуда и пошел термин "лесбиянка" Соглашусь с вторым комментарием - вы нас даже обижаете, полагая, что ваша аудитория этого не знает
  • С цветами нужно быть осторожней и знать значение каждого букета: 1 цветок означает - Я тебя хочу. 3 цветка - Я тебя люблю! 5 цветов - Ты моя судьба на всю жизнь. 7 цветов - Все богатства для тебя. 9 цветов означают, что мужчина желает стать отцом. :)
  • Только прочитав твой пост, я понял что в статье написано совсем другое слово. :)
  • Забавный рассказ.
  • милый, Фунтик, ты недооцениваешь аудиторию: мы отлично знаем, кто такая Сафо!
  • Вот так пепсотан завуалировано подарил миру известных писателей))