Серия статей про странные человеческие общества продолжает развлекать тебя обычаями мест, в которых ты, слава богу, не живешь. В этот раз – Россия. XIX век. Военные поселения.

Текст: Матвей Воголжанин

Одной из самых мрачных страниц русской истории называли пуб­лицисты конца XIX века историю военных поселений (некоторые из публицистов, впрочем, сумели прожить достаточно долго, чтобы убедиться, что бывают страницы и помрачнее).

Это был один из тех проектов, от которых изначально можно было ждать только провала, так как он представлял очередную попытку перекроить жизнь части общества «сверху». Европа к тому времени уже лет триста, со времен философа Гоббса, хорошо знала, что «лучший правитель лишь помогает событиям идти своим чередом, только устраняя помехи на пути процветания народа, но не насилуя его природу». Но для российского самодержавия такой отстраненный подход британских садоводов был в диковинку. Тем более что под рукой была Пруссия – еще одно замечательно воинственное и совершенно антилиберальное государство, с которого наши просвещенные монархи и тянули всякие инновации. Например, идею военных поселений.

Когда-то у всех племен армия и была народом. Каждый способный держать в руках оружие был солдатом. Специализация привела к созданию армий профессиональных, разделив общество на лиц военных и гражданских, но процесс этот шел настолько медленно и неоднородно, что до сих пор его нельзя считать полностью завершившимся (помнишь повестки из военкомата?).

Профессиональная армия, безусловно, воюет лучше, но имеет свои минусы. Первый и основной минус – это чудовищная дороговизна ее содержания. Миллионы людей, которые не производят, считай, никаких материальных ценностей, а целыми днями маршируют по плацу или разгуливают по бульварам в красных мундирах, – это нагрузка, которую, кряхтя, выдерживает лишь мощная экономика. Такой экономикой Россия начала XIX века, признаться, не обладала: самодержавие, отсутствие гражданских свобод, рабское положение населения... Да ты и сам знаешь из учебников истории, почему в то время ни о свободном рынке, ни о современном производстве невместно было даже мечтать. Зато у России были тысячи километров сухопутных границ, мятежные уезды и постоянные военные кампании то на западе, то на юге. Поэтому император Александр I лично разработал систему военных поселений, оглядываясь при этом на прусский ландштурм – народное ополчение, которое занималось крестьянским трудом и немного военной подготовкой и было способно в случае войны немедленно превратиться в полноценную дополнительную армию.

А что, чем плоха идея? Берем государственных крепостных крестьян либо выкупаем помещичьих, сажаем их на землю, строим там же казармы – и пусть мужичок полдня капусту обихаживает, а в свободное время учится маршировать и штыком орудовать. Очень даже по-римски получается, благородно. Да и что на пруссаков оглядываться, и в России такие традиции есть. Взять тех же самых казаков, которые испокон веку так живут. Но что в казаках плохо, так это их свободы, их автономия, их само­управление. Таких вольнолюбцев больше плодить ненадобно, нечего из русского крестьянства бунтарей делать. Опять-таки по-настоящему русский человек к самоуправлению неспособен, он без надзора начальства будет только водку пьянствовать, да казенные фузеи в монопольках закладывать. А посему надлежит создавать такие поселения под строгим надзором Министерства военно-сухопутных сил, к коему поселенцы будут навеки приписаны, находясь в полном его ведении.

Первые поселения были созданы еще в 1810 году, но по-настоящему программа развернулась лишь после войны 1812 года. Ответственным за военные поселения был назначен генерал Алексей Аракчеев. Он хоть и превратился в их символ и даже послужил причиной возникновения слова «аракчеевщина», но изначально этой должностью был крайне недоволен, так как, не смея идти напрямую против императорской воли, считал все же затею авантюрной, а значит, для самого себя небезопасной. Генерал, правда, решился намекнуть императору, что содержание и обустройство таких поселений окажется неподъемным бременем для казны, что для армии от них будет мало толку и что много народу перемрет на этом деле. На что Александр ответил: «Военные поселения будут устроены, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова».

Отрезать землю для поселений у помещиков оказалось довольно просто: те хоть и выли, и челобитные царю отсылали, но, как люди подневольные и тертые, предпочитали в конце концов смириться. Давали им откуп: где деньгами – едва ли половину от истинной стоимости имений, где землей – порой столь худой и так далеко расположенной, что иначе как насмешкой такой откуп нельзя было счесть. Военное министерство очень строго смотрело за тем, чтобы при отбирании земель «кто из помещиков себе какой корысти не сделал», и хотя за взятки Межевой комиссии кое-кому удавалось хотя бы отбить свое, в целом помещиков ощипали весьма основательно. Особенно недовольны были те, у кого министерство реквизировало их родовые гнезда – усадьбы да дома – для военных нужд. Столь явное беззаконие уже казалось офранцузившимся дворянам несправедливым (отчасти гнев этого сословия аукнется самодержавию декаб­ристским восстанием). Но все это были цветочки по сравнению с тем, как упирались будущие военные поселенцы, всеми силами сопротивлявшиеся водворению на новое место.

В поселенцы назначали кого ни попадя. Государственных крестьян из «свободных» земель. Крестьян, купленных вместе с землей у помещиков. Солдат, отслуживших 25 лет, формально освободившихся из крепостного состояния и приписанных на довольствие к Военному министерству. Нижних чинов действующей армии. Детей этих нижних чинов и вообще потомство любых солдат – как законное, так и незаконное. Ежели семья солдата была крепостной, помещиков обязывали продавать эту семью (правда, детей старше десяти лет можно было оставить помещику). Бродяг, беспашпортных, мещан, пусть и не попавших в армию во время рекрутского набора, но не сумевших подтвердить свои права на свободное жительство. Гребли, словом, мелким чесом. В дальнейшем школы в этих поселениях особенно активно пополнялись детьми евреев и цыган, которых разрешалось забирать в армию с 12 лет – по десять ребят с тысячи человек ежегодно (причем рекрутский срок в 25 лет начинал начисляться им только с восемнадцатилетия, а до этого они считались «проходящими обучение на казенном коште»).

Самую буйную часть будущих поселенцев пришлось доставлять к месту жительства в кандалах и на подводах, остальных гнали под присмотром солдат своим ходом. Эти печальные вереницы выходили из деревень и городков под бабий вой и прибывали на место назначения обыкновенно уже изрядно прореженным составом. Голод, грязь и холод делали свое дело: смертность поселенцев была такова, что и двух третей часто не добиралось до места. Шли мужчины, шли женщины, шли дети. Хотя иногда поселенцам разрешалось на какое-то время оставлять семьи на прежних местах до особого распоряжения, чаще начальство, чтобы не канителиться, доставляло сразу всех.