Конечно, читать статью о комике, вместо того чтобы смотреть его скетчи, – это почти то же самое, что складывать пазл с видом Реймского собора, вместо того чтобы поручить это кому-нибудь другому. Но биография «комика с каменным лицом» Бастера Китона так самобытна, что буквы и слова ее ничуть не портят.

Текст: Мария Микулина

Из колыбели в водевиль

Это был, пожалуй, самый странный номер в истории американского шоу-бизнеса. Или самый скандальный. Главное, что билеты на шоу «Трех Китонов» распродавались бойко. Сначала на сцену выходила супружеская пара. Они переругивались, срываясь на крик. Затем начинали кидаться друг в друга подвернувшимся под руку реквизитом. Кульминация номера – выход на сцену их маленького сына. Отец семейства ловко брал отпрыска под мышку и со всей силы швырял в склочную супругу. Иногда мальчик улетал за кулисы, иногда падал на сцену, а пару раз попал в оркестровую яму. Но где бы ни оказался младший Китон, он тут же вставал, отряхивал крошечный сюртучок и с пресерьезным выражением лица говорил: «Прошу прощения, я упал».

Мальчика для кидания, родившегося 4 октября 1895 года, звали Джозефом Фрэнком. Точнее, его так не звали, потому что уже в полуторагодовалом возрасте он получил более емкое и яркое прозвище. Автор прозвища – фокусник Гарри Гудини, гастролировавший с семейством Китонов и ставший свидетелем оглушительного падения мальчугана с крутой лестницы одного из провинциальных отелей. Вместо того чтобы переломать себе кости или хотя бы заорать во весь голос, сынок Китонов лишь сел на попу и безучастно огляделся. Гудини с восторгом воскликнул: «What a buster!» – что переводится примерно как «Какой сногсшибательный малый!». К четырем годам Бастер Китон был популярнее любого другого ребенка, выступавшего со своими родителями в жанре водевиля. Мальчик еще не научился толком говорить, зато точно знал, как падать так, чтобы не было бо-бо.

На дворе был 1900 год, и в обществе мало-помалу формировалось представление о том, что детей нужно защищать. Поэтому, в какой бы штат ни заехали «Трое Китонов» со своими гастролями, уже после первого выступления их вызывали в госучреждение для разъяснительной беседы. В разных штатах находчивые супруги выкручивались по-разному. Например, в Массачусетсе на вопрос властей «Сколько лет мальчику, которым вы кидаетесь на сцене?» миссис Китон, подбоченившись, ответила: «Спросите у его жены!» В итоге массачусетская общественность пришла к утешительному выводу, что мальчик на самом деле не мальчик, а карлик и, значит, его можно швырять сколько душе угодно.

В Нью-Йорке власти оказались менее доверчивы. Китонов вместе с сыном вызвали прямо к мэру и потребовали раздеть мальчика, дабы удостовериться, что его кости целы. Процедура медицинского осмотра так полюбилась властям штата Нью-Йорк (вот здесь бы, кажется, родителям и стоило обеспокоиться), что уже через пару лет маленький Джозеф начинал раздеваться, едва завидев шедшего к нему полицейского. «Хитрость заключалась в том, – рассказывал уже взрослый Бастер, – что закон запрещал использовать детей в акробатических номерах, заставлять их жонглировать, ходить по канату... А вот про швыряние детьми ничего сказано не было». Так что перед законом Китоны были чисты. И на афишах Бастер по-прежнему анонсировался как «маленький мальчик, который не ломается».

Шло время, Бастер рос, а вместе с ним росла и его роль в семейном трио. Его уже не кидали, теперь он падал сам. А кроме того, вставал на голову, запрыгивал на шторы и вообще ни в чем себе не отказывал. Времени на акробатические и прочие тренировки у парня было предостаточно, ведь он не учился ничему другому. Науку чтения и письма Бастер освоил не в школе, а под руководством матери и, по собственному признанию, гораздо позже своих ровесников. Возможно, творческая семейная идиллия продолжалась бы еще много лет, если бы отец Бастера не пристрастился к бутылке. И не к одной, а ко множеству. Бастер тяжело переживал алкоголизм отца. Стремясь уехать подальше от родителя, вплотную занявшегося саморазрушением, совершеннолетний Китон оказался в Нью-Йорке.

Попадание в кадр

Роско Арбакл по прозвищу Толстяк, талантливый комик и режиссер, отлично знал семейство Китонов. Поэтому, когда он как-то заметил на одной из улиц Нью-Йорка своего приятеля Бастера, тут же поспешил к нему.

– Ты когда-нибудь снимался в кино? – без всяких предисловий спросил Арбакл. Если он увлекался каким-то проектом, то плевать хотел на условности.

– Нет, – равнодушно ответил Бастер.

– Значит, будешь сниматься! Пойдем со мной, немного порепетируем перед съемками.

– Пойдем, – по-прежнему без выражения ответил Бастер.

Спустя неделю репетиций и проб Арбакл утвердил Китона на роль в своем фильме «Помощник мясника». Толстяк был на восемь лет старше Китона, но стал не только его учителем, но и близким другом. У него Бастер набрался педантичности и въедливости в работе, заразился перфекционизмом. Арбакл высчитывал все трюки с математической точностью и научил тому же Китона. Ведь оплошность могла стоить жизни. Ну или какой-нибудь части тела, что тоже неприятно.

«Помощник мясника» стал дебютом не только для Китона, но и для его знаменитого непроницаемого выражения лица и шляпы в форме «свиного пирога» – невысокой, с плоской верхней частью. «Честно говоря, я был так занят тем, что делают в кадре мои руки и ноги, что совершенно не думал, как поживает мое лицо. Уже позже, просматривая материал, я увидел его каменное выражение» – так объяснил Бастер рождение своего фирменного образа неулыбающегося человека.

В 1917 году, сняв с Арбаклом еще три успешных фильма, Китон отправился в армию: война как-никак. Китон так вспоминал армейские годы: «Я служил в пехоте в Калифорнии. Ну и во Франции побывал за четыре месяца до окончания войны. Командование решило отобрать группу солдат, умеющих петь, плясать, показывать фокусы. В итоге в одной дивизии примерно из 38 тысяч человек нас, артистичных, набралось 22 человека. Мы организовали шоу менестрелей и развлекали своим заунывным пением сослуживцев». Но даже при такой щадящей службе Китон ухитрился получить травму – застудил уши. Вылечившись, он отправился в Голливуд, где его уже ждали.

Сам себе режиссер

Арбакл и несколько других меценатов помогли Китону практически за бесценок купить так называемую «старую студию Чаплина», где великий комик в действительности не снял ни одного фильма. Собственно, Китону принадлежали 25 процентов студии, но зато он располагал абсолютной творческой свободой.

И 25-летний режиссер начал творить. «Сценарии всех моих фильмов, даже полнометражных, умещались на почтовой открытке». Бастер считал, что самое важное – это придумать начало и конец фильма. Все, что в середине, сочинялось уже непосредственно во время съемки. Сценаристам на студии пришлось бы несладко, поэтому их там и не было.

Основой всех фильмов Бастера были гэги, то есть нелепые и оттого смешные приемы. Любая инициатива, импровизация и валяние дурака в кадре приветствовались. Операторы Китона были приучены не выключать камеру, даже если в кадре происходило что-то странное. Фильмы выходили один за другим: «Соседи», «Три эпохи», «Невезение», «Лодка», «Наше гостеприимство», «Шерлок-младший», «Генерал», «Кинооператор» и множество других. В среднем студия Китона выпускала по два полнометражных фильма в год и еще больше короткометражек. Китон сам не заметил, как стал богачом. А когда заметил, построил себе дом в Беверли-Хиллз, шикарную «итальянскую виллу», и нанял повара Вилли. Повар всегда сопровождал Бастера на съемки и готовил комику его любимые горячие питательные завтраки. Все трюки Китон проделывал сам и почти за десять лет лишь однажды сломал ногу. И никогда не рассмеялся в кадре. Нет, разве что пару раз в фильмах, снятых еще Арбаклом в 1917 году.

За пределами экрана

Несмотря на то что Бастер постоянно был в центре внимания, он не отличался коммуникабельностью. Журналисты, бравшие интервью у Китона, возвращались в редакции озадаченные, а часто и без стоящего материала: разговорить комика было непросто. Многие мечтали войти в ближайший круг друзей Китона, но он был пристрастен в выборе знакомых. Верный признак того, что Бастер все-таки решил включить кого-то в круг приближенных, – если он начинал над этим человеком подшучивать.

Во время съемок «Генерала», одного из самых известных его фильмов, Китон устроил веселую жизнь исполнительнице главной роли Мэрион Мэк. «Мы снимали на натуре, летом. Как-то во время разговора Бастер узнал, что каждое утро я езжу на велосипеде купаться – довольно далеко от места, где проходили съемки. И вот на следующий день я вылезаю из воды и обнаруживаю, что моя одежда связана такими узлами, которые не развязать. Пришлось возвращаться обратно на велосипеде в одном купальнике. Подозреваю, что я порядком скандализировала местных жителей». А когда похолодало, Бастер подвесил Мэрион вниз головой над озером, покрытым тонким слоем льда. «Грим потек, юбка задралась, ужас!» После того как Мэрион наконец освободили, она отвесила Бастеру такую оплеуху, что у него образовался синяк на пол-лица, и съемки пришлось остановить на неделю.

Китон получал от актрис не только оплеухи, но и более приятные знаки внимания. Тем не менее комик предпочитал заводить романы с обычными девушками. И чем короче были эти романы, тем лучше. За Бастером довольно быстро закрепилась репутация бабника, которая привлекала к нему еще больше молодых девушек. Такой вот замкнутый порочный круг. Внешность Китона также способствовала успеху у дам. Тонкие черты лица, узкий нос и большие глаза – все вполне соответствует принятым в 1920-х годах стандартам мужской красоты. Кроме того, Бастер был отлично сложен, а постоянное участие в акробатических номерах позволяло ему оставаться в форме без посещения спортзала. (Извини, не хотели тебе напоминать.) Правда, была одна спортивная игра, в которую Китон мог играть без устали, – бейсбол. Во время съемок «Генерала», проходивших преимущественно в движущемся поезде, Китон мог остановить паровоз, если видел подходящее для игры поле.