Интересно устроено наше отношение к великим событиям. Если бы Детройт был раскурочен ураганом типа «Катрины» или смыт чудом возникшим в Великих озерах цунами, то ты знал бы об этом городе куда больше прежнего. Но Детройту не повезло. Он угасал медленно и одиноко, и единственным, на что мир соизволил обратить внимание, были недавние судороги автопрома – того самого, благодаря которому в 60-е годы этот город стал четвертым по величине в Америке.

Текст: Алексей Дмитриев

Фото: Shutterstock.com

Оттуда, где я стоял, было видно, как зубья на ковше экскаватора мягко входили в просевшую крышу, как под ударами рассыпались почерневшие после пожара стены. За бесславным концом жилища, куда в 60-х въезжала полная радужных надежд семья какого-нибудь фордовского работяги, наблюдали несколько трудных подростков, вылезших непонятно через какую дыру из заколоченного дома напротив, и пожилой мужчина в утепленном комбинезоне, присевший на ступеньке крыльца рядом со сваленными в кучу лысыми покрышками. «Он уже давно нежилой стоял, вот на Хэллоуин его и подпалили», – сообщил он равнодушно. В Детройте на так называемую Чертову ночь проказничают с размахом: в прошлом году сожгли более 150 домов. По здешним меркам это еще немного: лет десять назад на Хэллоуин 500–800 поджогов было нормой.

С жертвами этих огненных игрищ проблем нет: сегодня каждый пятый дом в Детройте нежилой – жги не хочу. При дефиците бюджета в 400 миллионов у города нет средств ни латать, ни сносить ветхое жилье. Казны еле хватает, чтобы обеспечивать пока еще жилые районы уборщиками мусора, пожарными и полицией. К 2013 году, когда закончится срок избрания нынешнего мэра, запланировано снести 10 тысяч построек – куда меньше, чем требуется. Но уже сегодня отъедешь от центра на милю с небольшим – и улицы становятся похожи на рот шамкающего старика, в котором дырок больше, чем зубов. Кое-где на целый квартал приходится два-три дома, опять же не всегда жилых и часто подгоревших, так что ковш экскаватора или бульдозера только облегчил бы их страдания.

Иногда между домами под тонким снежком угадываются огороды, на некоторых пустырях стоят парники, на других – целые рощи из фруктовых деревьев. «Урбанистское фермерство» не просто пользуется в Детройте успехом: это необходимая составная повышения благосостояния жителей, как дачи для городского населения России. Кстати, голландский документалист Борис Геррец уже снял фильм-сравнение про городское земледелие в Детройте и Питере. Только в Детройте не надо томиться в элект­ричке, чтобы повкалывать на своем участке: припасть к землице можно в черте города, особенно на восточных окраинах, где осталась лишь пятая часть домов. В районе с издевательским названием «Рекавери-парк» (recovery – выздоровление, восстановление) возникает абсолютно сюрреалистичное ощущение: строго под прямыми углами пересекающиеся асфальтированные улицы – и ни одного дома!

А ведь в свое время Детройт называли «городом домовладельцев», где на мили тянулись кварталы аккуратных домиков за белыми штакетниками, этакие требующие к себе почтения производные от пяти десятилетий господства автомобильной промышленности в американской экономике. Они стояли так прочно и так оптимистично, что и подумать было нельзя, что когда-то будет по-другому. В одном из таких домов до сих пор живут сестры-пенсионерки Бетти и Клодет. У них шел дым из трубы, и я остановил машину. «Нас никто не беспокоит, и мы никого не трогаем», – сказала Бетти, глядя на меня с легким недоверием. Трогать и беспокоить в любом случае некого: в квартале, где раньше было 26 домов, остался только дом старушек. «Нам газон летом косят. А вот дальше в высокой траве и кустах кто только не водится! И лисы, и фазаны, и еноты... Из других районов приезжают на енотов охотиться, а мясо потом продают». Пару лет назад, осенью, когда трава подсохла, были пожары, и как-то утром Клодет наткнулась на обгоревший труп бомжа, не в добрый час решившего подремать в зарослях. Невзирая на это, сестры никуда уезжать не собираются: они живут здесь почти 55 лет, да и много им за дом не выручить.

Половина домов на рынке недвижимости Детройта выставлена меньше чем за 7 тысяч долларов, а многие можно купить за 100–200 долларов! «Ты тут поосторожнее шляйся! – сказал мне бывший халдейский беженец из Ирака, а нынче лавочник Бассам. – Твой «Никон» подороже многих из этих домов будет». Свое жилье он купил за 800 долларов, но, пока чинил дыру в крыше, сделанную пожарными, чтобы потушить поджог, устроенный прежним хозяином, чтобы выйти из кредиторских обязательств, из дома увели батареи и трубы. Да, в Америке, как и в России, пользуются спросом металлолом и электропроводка, и за ними охотятся. Бывает еще, что черные детройтцы охотятся за иноземцами типа Бассама и его бангладешскими коллегами, которые не боятся вселяться в опустевшие и преимущественно негритянские кварталы, открывая там магазины или заправки.

Выходки бандитов выглядят вдвойне неблагородно, ведь если бы не иммигранты, то купить еду в неблагополучных районах было бы невозможно: все сети супермаркетов из Детройта давно по-тихому смылись. Но и Бассам помимо чипсов, кока-колы и пива мало чем торгует, так что местное население нездорово толстеет, даром что почти поголовно сидит на пособиях. За нормальной едой те, у кого есть деньги на бензин, все равно вынуждены ехать в пригороды или по субботам на Восточный рынок, где я видел ящики овощей с наклейкой «Выращено в Детройте». Можно еще выращивать все самим и енотов жарить.

Постапокалиптические пейзажи открываются в разных концах этого мегалополиса площадью 357 квадратных километров. В середине прошлого века тут жили 2 миллиона человек. Сегодня детройтцы заключают друг с другом пари по результатам только что проведенной переписи населения: осталось их больше или меньше 800 тысяч? Город продолжает терять по 10 тысяч душ в год. В даунтауне, рядом с современными башнями «Центра Возрождения», куда переехала штаб-квартира «Дженерал Моторс», стоят красавцы небоскребы 20–30-х годов прошлого века. Такие уже почти не сохранились в других городах Америки, где вместо них понастроили новых высоток. А здесь около двухсот зданий, входящих в Национальный исторический регистр, стоят пустыми. В помещении некогда роскошного Мичиганского теат­ра устроена парковка, но лепной потолок сохранился. На заколоченном «Метрополитен Билдинг», где в лучшие годы было засилье ювелирных магазинов, граффитисты-скалолазы написали слово «Love». Но только любви этим уникальным зданиям мало, и многие из них пошли на слом.

А ведь с 40-х по 60-е годы прошлого столетия не было в мире другого места, где индустриальные возможности человечества вселяли бы столько оптимизма. Люди приезжали в Дет­ройт, становились к конвейеру, зарабатывали на машину, потом покупали дом, катер и умирали с улыбкой на устах. И с сердцем, исполненным благодарности к Генри Форду, который впервые применил здесь этот самый конвейерный метод и сделал из Дет­ройта мировую автомобильную столицу. В 1914 году он объявил об удвоении жалованья до пяти долларов в день, и сюда ринулись тысячи людей из Америки и из-за океана. Пять долларов были огромными деньгами. Тогда выпускаемые ими «форды» стоили по триста! В 1927 году на заводах Форда в Детройте и пригородах работали сто тысяч человек, и по объему поступавших в казну налогов город шел вторым в стране. Он обзавелся небоскребами и особняками, театрами и стадионами, здесь родился знаменитый лейбл «Мотаун», под которым записывались Майкл Джексон и Стиви Уандер. Казалось, что дальше может быть только лучше, и даже расовая проблема не жгла так остро.

Как раз массовый автомобиль и национальная сеть хайвеев и способствовали упадку Детройта. Вкусившие мобильности детройтцы стали уезжать из города, средний класс предпочитал селиться в пригородах, туда же перемещалось и производство. Деиндустриализация и расовая сегрегация только способствовали оттоку. Белые детройтцы считали, что раз черные дет­ройтцы трудоустроены и владеют недвижимостью, то бунт, подобный тому, который потряс Лос-Анджелес в 1965 году, здесь невозможен. Они ошиблись. Детройтские беспорядки летом 1967-го вошли в американскую историю как одни из самых кровавых: 43 человека было убито, 7200 – арестовано. После этого за два года город потерял около 200 тысяч белых жителей. В начале 70-х была проведена неудачная попытка интеграции, когда школьников из белых районов возили автобусами в школы, расположенные в черных районах, и наоборот. После серии подобных человеколюбивых экспериментов оставшееся белое население подалось в пригороды, где с интернационализмом так не усердствовали. В 1973 году образовавшееся черное большинство выбрало первого черного мэра, Колмана Янга, который взял себе кличку «MFIC» («Мазерфакер ин чардж»), пробыл у руля двадцать лет и гордился, что в его правление город достиг небывалой автономии – «Мнение белых пригородов нам по фигу». Ну а белые пригороды сложили с себя всякую ответственность за то, что происходило с Детройтом.

В 1980 году руководство «Дженерал Моторс» поставило Колману ультиматум: либо мы уводим производство из Детройта, либо в течение 18 месяцев город дает нам участок для нового завода на месте заброшенного завода «Додж», где будут созданы 6500 рабочих мест. Загвоздка была в том, что до Второй мировой автопроизводство размещали в многоэтажных зданиях: на верхнем этаже начинали с шасси, а с первого выезжал уже готовый автомобиль. Но современная сборка идет в одной плоскости, и площадей старого завода стало мало. Прикрываясь законом, дающим местному правительству особые полномочия ради блага большинства, Колман приступил к сносу 1500 домов в районе Полтаун, где жили 3500 пожилых польских эмигрантов, афроамериканцев и выходцев с Ближнего Востока. Жители объединились и подали в суд. Суд штата Мичиган встал на их сторону, но Верховный суд поддержал мэра. На сопротивлявшихся пошли психологической атакой: воду отключили, пожарные и полиция не показывались. Когда все здания снесли, осталась стоять только церковь Непорочного Зачатия, где заперлись ксендз и старушки. В День взятия Бастилии, 14 июля 1981 года, ее дверь сорвали тягачом, а протестовавших полицейские вынесли на руках. И Полтауна больше не стало.