Фредерик Бегбедер: «Если мы хотим спасти литературу, ее надо запретить»

В разговоре с самым популярным современным писателем Франции мы затронули проблематику гедонизма и алкоголизма, похоронили литературу и выяснили, действительно ли мужчина после сорока лет выглядит нелепо на танцполе. В качестве бонуса мы публикуем здесь то, что не вошло в журнальную версию интервью. Наслаждайся!

Фредерик Бегбедер: «Если мы хотим спасти литературу, ее надо запретить»

Со времен «99 франков» мы привыкли к твоему образу «анфан террибль». Тебе в сентябре уже сорок девять. Ты все еще «анфан» и все еще «террибль»?
Да, я уже не мальчик, теперь меня правильнее будет назвать «грязный старикашка». Мне нравится этот образ. Им пользовался Чарльз Буковски — писатель, которым я восхищаюсь. А вообще, спасибо за комплимент. «Анфан террибль» — это некто очень милый, тот, кто живет не по правилам, плохо себя ведет, кто-то эксцентричный и оригинальный. Все мои любимые артисты были «анфан террибль», жили и работали весело и не по правилам. Так что, если мои книги кажутся вам нескучными, я счастлив.
Обычно с годами люди мудреют.
Не согласен! Я считаю, что дураком можно оставаться всю жизнь!
То есть годы тебя не меняют?
Я потолстел! Много ем и обзавелся пузцом. Дочь взрослеет. Как-то так… Мне все еще почему-то нужно напиваться несколько раз в неделю. Только теперь, чтобы прийти в себя, мне нужно три дня, а не просто выспаться одну ночь, как раньше. Ни умнее, ни мудрее я что-то себя не чувствую. А, вот еще: я женился в третий раз! Она швейцарка, на двадцать пять лет моложе меня, чем я очень горжусь. И по этому поводу чувствую себя куда более романтичным, чем в юности. Других перемен я не замечаю. Я ощущаю себя четырнадцатилетним мальчиком в постаревшем теле. Видимо, мне не суждено стать взрослым. Это проблема, потому что я очень хотел бы вести более спокойный образ жизни. Но мне так быстро становится скучно! Мне все время нужно что-то новенькое!
Видимо, ты гедонист.
Мы живем в обществе, состоящем из гедонистов. И я в их числе. Я знаю, что такое удовольствие, но не знаю, что такое счастье. Что, конечно, грустно, потому что за удовольствием следуют чувство вины и раскаяние. И это можно снять только новыми удовольствиями. Так я и бегаю за ними, как крыса в клетке. По­этому я не горжусь тем, что я гедонист. Я думаю, быть гедонистом не так уж и круто.
А я думаю, что ты не настоящий гедонист. Настоящему гедонисту удовольствия приносят счастье, а не раскаяние.
Возможно, мое религиозное воспитание не позволяет мне быть настоящим гедонистом. В католической школе мне внушили, что Бог наказывает за удовольствия, что это грех. И это часть меня. Глупо, конечно, после стольких лет, учитывая, что я не верующий человек, но так я устроен. Мне приходится быть кающимся гедонистом. Но в этом весь кайф! Если бы наслаждения не были для меня запретными, я бы их так не любил. Запретный плод! Будь я миллиардером и, условно говоря, имей все, что захочу, я бы тут же покончил с собой. Мне нужно, чтобы все было сложно, чтобы были трудности. Сегодня ты всю ночь в клубе нюхаешь кокаин, а завтра весь день плачешь дома от стыда и одиночества. Так намного веселее! И еще. Нехорошо, наверное, писать об этом в журнале, но вся эта ночная жизнь и излишества помогают сохранить молодость. Люди, которые резко перестают тусоваться, сидят по вечерам дома и пьют очищающие травяные чаи, сразу стареют на десять — двадцать лет. У меня масса примеров перед глазами. Пока ты тусуешься, ты молод.
С определенного возраста ты начинаешь нелепо выглядеть на танцполе...
О да, я уже давно выгляжу нелепо! Но я не против. В молодости я ненавидел этих старичков, которые увозят девчонок из компании. Теперь я один из них! Мне даже нравится выглядеть нелепо. Ирония — моя стихия. Это моя работа как писателя — исследовать нелепые, смешные стороны жизни, выискивать их. Это, например, то, чем занимался Гоголь.
Да, он в жизни тоже был весьма нелепым. Твой лирический герой одержим сексом. А ты?
Безусловно! Иначе я не был бы мужчиной. Я думаю, каждый мужчина — озабоченный. Конечно, я теперь женат и не могу сказать, что каждую ночь ложусь в постель с новой красоткой. Я написал «Любовь живет три года» и долго верил в то, что невозможно найти женщину, которая не надоест через три года. Но мы с женой знакомы уже четыре года, и я все еще счастлив и так же восхищаюсь ею каждый день. Мне с ней весело. Она сильно младше меня, так что я делаю ее взрослее, а она меня — моложе. Возможно, дело именно в этой разнице в возрасте, но я изменил свое мнение насчет любви. Хотя все равно пялюсь на женщин, как сумасшедший извращенец.
Бегбедер официально заявляет, что любовь живет дольше, чем три года?
Я думаю, любовь живет три года для всех, кроме моей жены!
Чем ты занимаешься в последнее время? Над чем работаешь?
Я закончил новый роман, он сейчас выходит в печать. Называется «Уна и Сэлинджер». Сэлинжер — мой любимый писатель, а это история его первой любви. Дело происходит в 1940 году во Франции, он там воевал во время Второй мировой и влюбился во французскую девушку по имени Уна. Ему было двадцать пять, а ей — шестнадцать.

Хит-лист героя
 

Фредерик Бегбедер: «Если мы хотим спасти литературу, ее надо запретить»
Писатель:
Сэлинджер
Фредерик Бегбедер: «Если мы хотим спасти литературу, ее надо запретить»
Музыкальный диск:
Neil Young.
Greatests hits
Фредерик Бегбедер: «Если мы хотим спасти литературу, ее надо запретить»
Город:
Шанхай

 


Это довольно неожиданно. Раньше ты писал в основном про себя.
Да, может быть, это мой первый настоящий роман. Но все равно я в нем много рассуждаю о себе. А еще я заканчиваю сценарий моего второго фильма по роману «Идеаль», про Россию. Но сценарий отличается от книжки, в нем меньше жестокости и эпатажа, получилась, скорее, такая сатира на индустрию моды. Скоро начнутся съемки, я решил снова выступить в роли режиссера.
Учитывая все твои занятия — книги, кино, журнал, который ты издаешь, — ты считаешь себя в первую очередь писателем?
Меня часто спрашивают об этом, но я все еще не знаю точного ответа. Многие из любимых мной творцов занимались разными вещами. Например, Энди Уорхол был и художником, и фотографом, и писателем, и режиссером. Или взять Жана Кокто… Но мои книги — это, пожалуй, самая важная вещь для меня, хоть я и самовыражаюсь разными способами.
Диджей — это тоже способ самовыражения?
Да, это правда, я не диджей. И мне смешно, что меня приглашают в этом качестве. Иногда я соглашаюсь, потому что мне хочется тусоваться, пить водку и ставить Лу Рида. Но я никогда не притворялся, что я настоящий диджей. Я занимаюсь этим по той же причине — чтобы оставаться молодым.
Набоков писал, что очень жалеет о том времени, что он потратил на составление шахматных задач в ущерб писательству.
Я тоже жалею. Но диджейство обогащает мою работу. Я поддерживаю таким образом связь с миром, людьми и реальностью. Если бы я сидел дома, никого не видел, ничего другого не делал, а только писал, я бы ничего не написал. Может, я пожалею в старости, что тратил столько времени на ерунду. Но, когда я приезжаю выступить как диджей в каком-нибудь дурацком московском клубе, мне потом есть о чем написать хотя бы страничку. Хотя, возможно, дело в том, что я просто глупый гедонист.
Ты вообще много анализируешь себя, когда пишешь?
Пруст сказал, что спрашивать писателя о его работе — это все равно что спрашивать гуся о его фуа-гра. Я и сам не до конца понимаю, что я делаю. Если бы понял, наверное, перестал бы писать. Большая часть писательского труда — это загадка. Не знаю, откуда это берется. Иногда я могу просидеть несколько дней без единой мысли в голове, а иногда выдаю десять страниц за один присест. У меня нет никакой дисциплины в работе. И я, к сожалению, не могу, как Толстой, писать свою порцию каждое утро.
Но какие-то обобщения о своем творческом процессе ты наверняка уже сделал.
Да, теперь я уже знаю, что, выпив немного вина, я чувствую себя свободнее, не так стесняюсь, страх уходит. Я пишу от руки, а результат потом ввожу в компьютер. Чаще по ночам. Есть места, которые меня вдохновляют. Например, моя деревня на Баскском побережье. Это тихое местечко, где меня никто не тревожит, где нет ни телефона, ни телевизора. Одиночество вообще способствует. Еще я люблю писать в самолетах и поездах. Или когда еду на машине далеко. Не знаю почему, но движение рождает мысли. Пейзажи, одиночество, много свободного времени… Иногда это даже небезопасно: я начинаю что-то строчить прямо за рулем! Смешно, что говорить по телефону за рулем запрещено, а писать — пожалуйста. Никто не оштрафует, хотя это куда опаснее. А в поезде, когда у тебя есть только сэндвич и пять часов свободного времени… и поезд останавливается, и ты смотришь на корову, а корова смотрит на тебя… Так скучно, что книги пишутся сами.
Ты куришь, когда пишешь?
Наркотики не очень-то помогают писать. Если я покурю…
Я имел в виду сигареты.
А! Нет, я не курю.
Люди сильно мешают?
Мне стыдно писать на людях. Как будто я занимаюсь чем-нибудь неприличным, вроде мастурбации.
Говорят, литература умерла. Ты согласен?
Меня тоже пугает эта цифровая революция. Обратного пути нет, и мне грустно. Я ненавижу читать с экрана, я слишком стар для этого. Я смотрю на свою дочь — она совсем не читает, и я в отчаянии, что с нами будет. Это одна из причин, по которой я запустил мужской журнал «Луи». Старый добрый французский журнал, который можно пощупать руками. Я пытаюсь сопротивляться, издавая бумажный журнал, бумажные книги, но признаю, что литература под угрозой. Все меньше людей ею интересуются. Мы как оркестр на «Титанике»: корабль тонет, а мы продолжаем играть. Может быть, я начал заниматься кино, потому что боюсь исчезнуть вместе с литературой.
Но что конкретно происходит, по-твоему? Люди разлюбили читать или у них просто не хватает времени на чтение?
Ну, во-первых, литература никогда не была таким уж массовым увлечением. Это было дело некой элиты. Но сейчас это уже даже не элита, а просто кучка сумасшедших, читающих книжки. Ну и проблема времени. У тебя есть «Фейсбук», телевизор, радио, видеоигры — после этого всего ты ложишься в кровать в час ночи, и у тебя на чтение остается секунд тридцать, пока снотворное не отправит тебя в кому.
Но люди всегда любили хорошую длинную историю, чтобы забыться и отвлечься.
Да, просто место длинных романов заняли сериалы. Что ужасно для нас, писателей. Мы все скоро будем безработными. Хотя я сам люблю сериалы. «Во все тяжкие», «Настоящий детектив» — это же здорово!
Что для тебя русская литература?
О, это всё! Самая масштабная, самая проработанная, мощная… Вместе с французами русские в девятнадцатом веке изобрели современный реалистический роман, классический роман. Большой, с множеством героев и сюжетных линий, за которыми можно долго и упоенно следить. Американцы всего лишь пытаются нас с вами копировать. Не могу сказать, что я знаю русскую литературу досконально. Я люблю Толстого, рассказы Чехова, блестящие и нежные, Достоевского за его жестокость, юмор, потрясающие детали, когда ты точно знаешь, по какой улице шел герой и какого цвета было небо… Что я могу сказать? Русские изобрели все!
А двадцатый век?
Конечно! Булгаков, Набоков… Особенно мне импонирует тот факт, что в русской литературе двадцатого века было много запретного, а от этого еще соблазнительнее! Вы же помните мой принцип удовольствий… Вы были прекрасны, когда писать было нельзя. Вы были лучшими в мире! Знаете что? Если мы хотим спасти литературу, ее надо запретить. Мы должны сказать детям: «Читать больше нельзя! Это преступление!» И они снова начнут читать. Мне кажется, это отличная идея.
Многие делят литературу на смешную и плохую.
Я твердо убежден, что все хорошие авторы пишут смешно. Если ты пишешь не смешно, ты не настоящий гений. Возьмите Уэльбека — я всегда смеюсь, когда его читаю. Именно за это я обожаю вашего Веничку Ерофеева. «Москва — Петушки» — это гениально. Ранний Пелевин был смешной, времен «Generation П». Юмор — это главное. Когда писатель становится слишком серьезным… В этом проблема французской литературы. У нас было такое течение — «новый роман», когда все французские писатели стали наполнять свои произведения сложными теориями. И считалось, что если ты пишешь по-другому, то это вчерашний день. Это полная ерунда! Из-за них современные французские авторы пишут так скучно. Просто опиши искренне свои глубинные эмоции и посмейся над ними. Вот твоя работа. Это вообще проблема искусства: многие занимаются им, как будто это какое-то важное дело. Никогда не забывайте, что искусство — это не очень важное дело. И если вы не достучались до людей, оно умрет уже завтра.
Твой любимый Толстой был напрочь лишен чувства юмора. Во всем «Войне и мире» есть только одна шутка: «Несмотря на то, что доктора лечили его, пускали кровь и давали пить лекарства, он все-таки выздоровел». Да и то, зная, как Толстой ненавидел врачей, я подозреваю, что это не шутка.
Ну, Толстой… Он был смешным сам по себе. И смерть у него смешная. Убежать из дому и помереть на железнодорожной станции — разве это не смешно?
Посоветуй что-нибудь почитать из последнего.
Я сейчас читаю последний роман американского писателя Джеймса Салтера «Все, что есть». Не то чтобы он был очень смешным: это история человека, который прошел Корейскую войну. Там очень красиво объясняется, что наша жизнь — это всего лишь последовательность чувственных переживаний и несколько коротких моментов совершенства. Если повезет, то на смертном одре ты сможешь вспомнить три, четыре, пять таких моментов. И это все. Так что цель жизни — урвать эти пять моментов совершенства и гармонии. Для него это было отражение солнца в озере, когда он был маленьким…
Не могу не спросить: у тебя были такие моменты?
В моем предпоследнем романе о детстве я как раз описываю, как мы с дедом были на океане. Мне было семь лет, и он учил меня пускать блинчики по воде. Мне всегда представляется это некой мечтой об идеальном моменте. Не знаю почему, но этот камушек, прыгающий по воде, для меня символ вечности.
Вот почему эти моменты у всех всегда связаны с детством или ранней юностью?
Именно за это я люблю Пруста и «Гражданина Кейна» Орсона Уэллса. «Бутон розы». Что бы ты ни делал, чего бы ни достиг, тебе всегда будет грустно, потому что твои санки под названием «Бутон розы» когда-то сгорели. У нас у всех есть такой «Бутон розы». Но я могу рассказать об одном недавнем моменте. Мы с моей девушкой были в Барселоне и обедали в маленьком старом ресторанчике, ели ветчину, и кругом были испанцы. Мы праздновали трехлетие нашей встречи, и я сказал: «Ты прошла проверку, мы все еще вместе, и мне с тобой не скучно, три года пролетели как три дня. Выходи за меня замуж». И она сказала «да». Это был хороший момент.

Хит-лист героя
 

Фредерик Бегбедер: «Если мы хотим спасти литературу, ее надо запретить»
Фильм:
«Гражданин Кейн»
Фредерик Бегбедер: «Если мы хотим спасти литературу, ее надо запретить»
Актер:
Морис Роне
Фредерик Бегбедер: «Если мы хотим спасти литературу, ее надо запретить»
Художник:
Френсис Бэкон

 


Как будто она сдала экзамен! В этот момент она тебя возненавидела.
Да, возненавидела. Так и сказала. Но факт, что эта красотка настолько безумна, чтобы согласиться выйти за меня замуж, меня восхитил. На сцене появилось кольцо в маленькой коробочке, как в сраной романтической комедии. Это был момент счастья!
Ты и Россия. Поведай нам эту историю любви.
Это загадка. У каждого человека есть места, которые он любит или не любит без всякой причины. Конечно, я любил русскую литературу и поэзию, музыку, девушек. Но дело не в этом. Вот, например, я ненавижу Лондон, должен признаться. Надеюсь, англичане это не прочитают. Я не чувствую себя там комфортно, я не понимаю этот город. А есть места, где я чувствую себя прекрасно. И Москва — одно из них. Хотя это чистый ад: пробки, ледяной холод зимой и страшная жара летом. Все не так, но как только я там оказываюсь, лицо расплывается в улыбке, мне весело, я все время пьян, все вокруг умные и смешные. Люди такие оригинальные, я никогда не знаю, захочет этот человек поцеловать меня или убить. А может, и то и другое! Первый раз я приехал в Москву на книжную ярмарку году в 2000-м, по поводу выхода моей книги. И вот в одиннадцать утра ко мне подходит мой русский издатель, протягивает мне рюмку водки и кусочек черного хлеба и говорит: «Ты должен это выпить». Я такой: «Что-то рановато…» А он: «Нет-нет, обязательно должен, ты же Фредерик Бегбедер!» Такая у меня репутация, значит. Ну, я выпил эту рюмку — и понеслось! Прекрасные люди! Сумасшедшие, как и я. Наконец-то я нашел это место.
Ты путешествовал по России?
Да, я много где был. В Питере, конечно, в Нижнем Новгороде, Перми, Самаре, Екатеринбурге. Самара мне очень понравилась — был май, солнышко, Волга, все девушки в бикини. Люди, наверное, читали мои книги, готовились и решили: «Вот он приедет, давайте его как следует выгуляем». Они организовали все! Каждый раз, когда я приезжаю в Россию, меня кормят, поят, носят на руках, как будто я какой-то принц! А потом я возвращаюсь в Париж. Там идет дождь, меня никто не узнает, я не могу поймать такси, все на меня орут. Это моя обычная Франция.
Я прямо горжусь за нас.
Еще мне очень интересна ваша история. Уникальное место, где семьдесят пять лет строили утопию, а потом в один прекрасный день все кончилось, и вы стали большими капиталистами, чем все остальные. И сегодня все очень странно: как бы демократия, но как бы и нет. Все так яростно и жестоко и в то же время красиво.
И я полагаю, тебе есть что сказать о русских девушках.
Конечно! Я обожаю русских девушек. Не уверен, что они меня обожают, но я их — точно.
Да ладно, не прибедняйся. Знаем мы этот твой образ сексуального неудачника. Очень мило, но я в него не верю.
Но это правда! Сколько раз было: приходишь в книжный, тысяча девушек визжат, подписываешь тысячу книжек «Красавице Наташе от автора, целую», а потом все куда-то деваются, и ты идешь в отель в гордом одиночестве. Честное слово! Иногда, до того как я женился, мне приходилось идти в сомнительные заведения, чтобы найти себе компанию. Я описывал в романе «Идеаль», как встретил проститутку, которая цитировала Булгакова. Такое может случиться только в России! Не в Китае, не в Таиланде, нигде…
Не сказать, что это такая уж типичная ситуация. Будем считать, что тебе повезло. Но были ведь у тебя и более счастливые истории с русскими девушками?
Ну, нет ничего пошлее, чем мужчина, хвастающий своими любовными похождениями. Я так не делаю. Это было бы омерзительно.
Молодец! Ты сказал, что не считаешь себя верующим. Ты атеист?
Было бы слишком просто сказать, что Бога нет. Или что он есть. Правда где-то посередине. У меня нет подлинной веры, но я знаю столько умных верующих людей, что затрудняюсь сказать, что знаю ответ.
Думаешь, там наверху что-то есть?
Ни в коем случае! Я верю в природу. Мы здесь потому, что являемся частью процесса. Остальное — вопрос формулировок. Кто-то называет это Богом, я называю это природой. Что-то, что привело нас сюда. Религия говорит, что в жизни есть смысл, — это очень удобно. Я этого смысла не знаю и поэтому пишу. Да, я пишу, потому что ищу смысл жизни.
Ты счастлив?
Я все больше и больше принимаю себя таким, какой я есть. Год за годом мы все лучше узнаем, от чего нам хорошо, делаем все меньше ошибок. Так вот, сейчас я счастлив, потому что ты угостил меня этой кайпириньей!
Комментарии
Декабрьский номер
Декабрьский номер

100 самых сексуальных женщин страны 2016 в декабрьском MAXIM!

Новости партнеров

Рекомендуем

Закрыть
Примечание бородавочника по имени Phacochoerus Фунтик