интервью Тим Тиман

Терри Гиллиам прошел долгий творческий путь от режиссера и сценариста до очень высокооплачиваемого режиссера и сценариста. Он разделял многие вредные привычки героев «Страха и ненависти в Лас-Вегасе», но даже в свои семьдесят с гаком являет чудеса прыткости.

Ваши картины, пропитанные безысходностью и абсурдизмом, вероятно, способ преодолеть детские травмы?

Вот и нет. Детство было чудесным, и я купался в заботе любящих родителей. Честно говоря, я даже жалею, что не вырос гадким утенком в неблагополучной семье: переход из безоблачного детства в состояние непризнанного гения, художника, бросающего вызов обществу, был очень болезненным.

Весь фильм у него не шел из головы взгляд, которым его смерила гардеробщица, узнав, что у куртки нет петельки

Неужто ничто не предвещало вашего звездного будущего?

Почему же не предвещало? Предвещало. Я был отличником, королем школьного бала. При этом моей любимой формой досуга было рисование домашней утвари, трансформирующейся в инопланетян. Я с самого начала мечтал о славе кинорежиссера.

А в колледже вы остались тем же заучкой, каким были в школе?

В колледже я оформился как мастер розыгрышей. Я думаю, что смысл розыгрышей не столько в воздействии, оказываемом на жертву, сколько в объеме приложенных усилий. Например, во время учебы в колледже мы могли разобрать автомобиль и собрать его заново уже в чьей-нибудь комнате... Но в целом я был полон благих намерений, мне с детства нравилось думать о себе как о миссионере, который будет всю жизнь путешествовать по миру и творить добро.

Вы это серьезно?

Вполне. Мои родители были набожными людьми, и я не отставал: я был упертым маленьким религиозным фанатиком. Но и мне порой нравилось дернуть Бога за бороду. Я любил предаваться богословским диспутам вроде «Что это за Бог такой, в которого вы верите? Он шуток, что ли, не понимает?» Прихожане не смеялись.

Расскажите о самой отсто… эээ… тяжелой работе, что вам довелось выполнять, прежде чем сесть в раскладной стульчик с рупором.

У меня был кошмарный этап в карьере, когда я работал на автомобильном заводе и мыл салоны аммиаком. Затем я устроился ассистентом редактора в журнале Mad Comic, где моя зарплата была на два доллара меньше пособия по безработице. Но самым главным я всегда считал не деньги, а полный контроль над тем, что ты делаешь.

Терри Гиллиам, Нейл Иннес, Эрик Айдл и Терри Джонс на гастролях в Париже. 1976 год

То есть вы тиран на съемочной площадке?

Вовсе нет, я трезво оцениваю свои возможности. Например, я не различаю цветов, поэтому в работе с картинкой приходится доверять дизайнерам. К тому же полноценным режиссером я стал на проекте «Монти Пайтон», где у меня был соавтор Терри Джонс. Мы друзья до гробовой доски, потому что до сих пор являемся совладельцами прав на «Монти Пайтона» и «Жизнь Брайана». Наша дружба намертво скреплена деньгами. Мы продаем мерчандайз и прочее дерьмо, но не думаю, что когда-нибудь снова появимся вместе на ТВ или на сцене.

А как у вас складывались отношения с акулами кинобизнеса?

В Голливуде все очень умные за обедом, но глупые в офисе. Как-то на предпремь­ерном показе «Жизни Брайана» кинотеатр был оккупирован визжавшими фанатами. «Он соберет пятьдесят миллионов», – предрекали исполнительные продюсеры. «Нет, – говорили мы, – это же фанаты! Но двадцать пять миллионов соберет». Фильм собрал больше двадцати пяти, но меньше пятидесяти, поэтому его сочли провальным.

У вас вообще репутация, прямо скажем, неуживчивого, проблемного режиссера.

Голливудские студии считают меня неконтролируемым, но это не так. Я очень даже контролируемый. Мне нравится быть аутсайдером, бунтарем, но этот имидж затрудняет привлечение денег на создание моих фильмов. Бюджет «Барона Мюнхгаузена», к примеру, был критически превышен, но я-то здесь ни при чем!

У вас, наверное, и гражданская позиция с оттенком радикализма?

Ну вот Лондонскую биржу ценных бумаг я бы взорвал к чертовой матери, потому что финансовые системы, опутавшие мир, омерзительны.

Раз уж заговорили о финансах... Сам-то вы человек, сдается, небедный? На что вы потратили те деньги, которые мы, простые зрители, оставили в кассах кинотеатров?

Я больше всего дорожу домом в Северном Лондоне, который мы с женой Мэгги купили двадцать шесть лет назад. Дом был построен в 1694 году, в нем я себя ощущаю временным сторожем. Но представить жизнь где-нибудь еще просто не могу. Вообще, богатым быть, доложу вам, очень даже неплохо: долги на мне не висят, я смог позволить себе троих детей и, по большому счету, занимаюсь только тем, что мне нравится.

А почему Лондон, а не Лос-Анджелес? Вы вообще-то американец или англичанин?

В двадцать четыре года я отправился в путешествие автостопом по Европе и после этого о возвращении в США не могло быть и речи. Я переехал в Англию при первой возможности. Здесь я встретил свою будущую жену Мэгги – она работала гримером на шоу «Монти Пайтон».

Гиллиам на съемочной площадке. 1976 год

В чем секрет вашего творческого долголетия? Как вы сохраняете способность внятно рассуждать и снимать шикарное кино, разменяв восьмой десяток?

На данный момент моим единственным пороком является односолодовый вис­ки, лихие времена остались позади. Грэм Чепмен много пил, Эрик Айдл курил больше травы, чем все мы, вместе взятые. Я курил траву, нюхал амфетамины и кокаин, что неплохо помогало справляться со сменой часовых поясов. Но отходняк длился по три дня, так что я бросил. И я воздерживался от кислоты, потому что знал: если попробую – воображу себя птицей и вылечу из чьего-нибудь окна.

Это была бы огромная потеря для кинематографа, так что лучше оставайтесь с виски. Кстати, семья и любовь помогают держаться на плаву в свободное от виски время?

Любовь – это важно, но я ее и боюсь больше всего. Я женат тридцать семь лет, и у меня трое детей, которых я ненавижу, потому что любовь к ним делает меня ранимым. Хит Леджер умер первым из моих близких – в 2007 году, во время съемок «Воображариума доктора Парнаса». Я до сих пор чувствую себя опустошенным без него – мы все так его любили! Да и вообще, я большую часть времени пребываю в депрессии. Когда я не работаю, я погружаюсь в бездны безысходности. Но на хрен терапию! Мой рецепт – тонуть, тонуть, а затем в последний момент восстать к жизни – до того как упал на самое дно.

Простите за бестактность, но в семьдесят лет вдобавок к привычной депрессии, наверное, нет-нет да и мелькнет свежая идея о неизбежности скорой смерти. Каково это – знать, что твой последний час близок?

Вообще-то я осознавал свою смертность с двенадцатилетнего возраста каждодневно. Смерть – это мой старый приятель. Я хотел бы умереть как мой дед – мирно, во сне, а не кричать от ужаса, как пассажиры машины, которую он вел. (Смеется.)

Раз уж мы так расфантазировались... Вы уже думали о сценарии похорон?

Я лишен сентиментальности, а быть мертвым – это же счастье! Все кончилось, финито. А вот тем, кто остался жить, еще немало придется натерпеться. Так что я хочу, чтобы на этом мероприятии было много музыки, танцев и смеха. И никаких Библий в зоне видимости.

А текст эпитафии?

«Я оставляю это место чуть более интересным, чем оно было до моего прибытия, а мои карикатуры помогли взглянуть на этот чудовищный мир другими глазами».

интервью TIM TEEMAN/ THE INTERVIEW PEOPLE. ПЕРЕВОД ЕВГЕНИЙ ШАПОВАЛОВ.

ФОТО rex / fotodom.ru / corbis (2) / foto s.a.