Мы так часто глумимся над великим режиссером, что решили дать ему возможность самому ответить на наши... э-э-э... филиппики.

Интервью: Александр Маленков, Тата Олейник

Фото: Юрий Кольцов

А какой, вы думаете, мне образ нравится?

Если мне и может не понравиться какой-то образ меня, то только тот, который является неправдой. Я не воюю с теми, кто говорит обо мне плохо, я воюю с теми, кто осознанно лжет. Особенно от моего имени. Свой видеоблог в Интернете я начал вести именно потому, что появились десятки сайтов, где от моего имени пишут, например: «Я сейчас сяду на вертолет, буду летать над вашими пробками и буду срать вам на голову». Нормально? И есть ведь те, которые верят, что да, Михалков такое вот говорит.

Потому что это мой святой – Никита Бесогон.

Допустим, я не знаю, кто такой Ожегов, и не знаю, кто такой Даль. Я пришел в храм и увидел: Никита Бесогон побивает беса. Зачем мне проверять, что он означает у Ожегова или у Даля, если я этот образ нашел в храме?

А это меня как раз не волнует.

Абсолютно. Мне мама в свое время сказала: «Если хотят обидеть – не доставляй удовольствия. А если не хотят – значит, можно простить». Эти слова меня от огромного количества бед в жизни оградили. Я ведь уже ответил: я борюсь с ложью, а не с шутками, пусть даже обидными.

Давайте.

Я не то что не писал, я этого даже не читал. Я был на заседании Академии художеств, ко мне подходят Салахов и Церетели и говорят: «Слушай, надо подписать одно письмо Путину». Все это абсолютно не входило в фокус моего в эту секунду состояния – я просто поставил подпись, даже не взглянув на текст.

Потом прочел.

Что я дурак, потому что подписал. А они – потому что написали. «Вот вас никого не тронут, будут бить одного меня», – подумал. Ну хорошо, правильно, заслужил. Но справедливости ради должен заметить (вы, верно, этого не напечатаете): я тогда ни на кого из них не перекладывал ответственности и даже никого не упомянул. Терпел все один, расплачиваясь за свое легкомыслие. Рассказал только теперь.

Я тогда сказал, что процессы, которые происходят с Землей, есть так или иначе результат нашей деятельности. А наша деятельность, отсутствие у нас должного представления друг о друге, о мире, об уважении к этому миру, непонимание того, что все связано, – это является, на мой взгляд, одним из импульсов для того, чтобы нас наказывали. И нас наказывают, дорогие мои, нас наказывают... Я не знаю, справедливо это наказание или нет, но уверен, что в первую очередь несправедливыми являемся мы, наша алчность и безответственность.

Ну, с их метафизикой пусть они сами разбираются, мне своей хватит. Понимаете, если бы я был, допустим, академиком Велиховым и выступил с такой речью перед научной комиссией – меня нужно было бы хватать и тащить в психушку. Но я не ученый, я художник. Я не анализирую, я ощущаю. Со мной можно спорить, конечно, не соглашаться. Но нельзя коверкать то, что я сказал, и объявлять потом в новостных лентах: «Михалков говорит, что это японцев Бог покарал, так им и надо». Японцам я горячо сочувствую и восхищаюсь их мужеством, а говорил я про человечество вообще.

Да, конечно. К сожалению. Я тоже это в себе чувствую нередко. Вот на охоте видишь: утка летит, летит так, что, если ее сбить, достать не сможешь. Собаки нет, а сам не доберешься. Но так хочется выстрелить! Потому что азарт, потому что во всех нас есть это неуважение к жизни... И в любом случае я не научную гипотезу высказывал, а свое ощущение.

Знаете, я даже готов рисковать тем, что обо мне говорить и писать будут бред всякий, но я хочу говорить то, что я думаю, и так, как это чувствую. Не хочу превращаться в политика, который должен все время математически выверять то, что он говорит. Не дай бог так себя начать корректировать! Это же все, конец.

Господи боже мой! Одиннадцать лет уже этой истории! Этот парень уже на пенсию скоро выйдет!

Если бы я был священником храма Христа Спасителя и совершил такой нехристианский поступок, тогда бы я получил серьезное нарекание, а может быть, меня даже лишили бы сана. Но я не священник, и в тот момент мне было все равно: один он, пять их, десять, держат его или нет. Я видел только того, кто меня оскорбил. Я, повторю, не политик, это политики привыкли улыбаться, когда в них помидорами кидают. А я читаю лекцию про кино, веду мастер-класс, встает какой-то гондон (excuse my bad russian), швыряет в меня одно яйцо, затем другое... У него, кстати, потом пистолет еще нашли, газовый, так что он был готов к тому, что я к нему в зал сойду. Мне же еще потом этого придурка пришлось от милиции отмазывать, с его мамой по кабинетам бегать.

А что, его в тюрьму, что ли, надо было сажать? Когда я остыл, то жалел, конечно, что сорвался. Столько хлопот с ним потом было! А вдоба­вок мне еще одиннадцать лет эту историю вспо­минают!