Эксклюзив! Фронтмен Rammstein Тилль Линдеманн написал книгу стихов — читай их первым!

Любишь творчество легендарной группы Rammstein? Тогда книга стихов Тилля Линдеманна «В тихой ночи. Лирика» тебе, скорее всего, тоже понравится.

Писать стихи Тилль начал еще в детстве. Его отец — известный детский писатель Вернер Линдеманн — даже включил одно из стихотворений девятилетнего сына в свой автобиографический роман. Линдеманн-старший всегда мечтал, чтобы Линдеманн-младший стал поэтом. Сын превзошел его ожидания (наверное), став фронтменом самой великой немецкой рок-группы.

«В тихой ночи. Лирика» собрала нигде ранее не публиковавшиеся произведения. Тексты дублируются на немецком и русском языках, а провокационные иллюстрации нарисовал друг Линдеманна — художник Маттиас Маттис.

MAXIM на эксклюзивной основе публикует отрывки введения к книге, а также три стихотворения: «Странно», «Искусство» и «В деревне». Наслаждайся!

Эксклюзив! Фронтмен Rammstein Тилль Линдеманн написал книгу стихов — читай их первым!

Введение

Несколько лет назад я спросил Тилля, пишет ли он по-прежнему стихи, помимо своих текстов для Rammstein? «Щелкунчик» девятилетнего поэта («Он щелкает каждый орех / просто очень он должен / даже если не хочет». — Прим. ред.), который произвел на меня неизгладимое впечатление, напомнил мне лирический сборник Messer («Нож») 2005 года, в котором я тогда нашел неподдельное сокровище: тонкую связь, наподобие пуповины, между внешним и внутренним бытием обожаемого всеми поклонниками фронтмена и пиротехника. Я, собственно, никогда не считал Rammstein только рок-группой, для меня их песни — «произведение искусства», а поэтический язык Тилля — словно огнемет, извергающий пламя радости, ярости и музыки.

И сама музыка часто сопровождается лирическими перевитыми узорами. Если вы видели выступление Rammstein в Париже или Хьюстоне, если вы видели, как многие тысячи людей показывают на Тилля и ревут на немецком «Du hasst mich», то перед вами возникал вопрос некоего особого универсального языка. Какой еще немецкий художник слова способен изобрести в наше время лирику, которую понимают люди в Мюнхене и Берлине так же, как и в России, Мексике, Франции или США?

Прежде чем мы встретились в Берлине, папка со стихами Тилля лежала на моей кровати в отеле. Он доверил мне их, чтобы я прочитал. И я читал. И читал. И читал. Мы тогда не обмолвились ни словом об этих стихах. Тилль часто обращается к теме природы, на которой он вырос и в чей покой он убегает. Он находит там, в тишине лесов и озер, особый язык, слова которого тут же хочется записать, красоту которого так хочется присвоить себе…

Собранные здесь стихи звенят, как царапание по льду в холодной ночи. При этом здесь есть настоящие монстры, комическая бойня, множество скверных вещей, немного резни — и потом снова ласковые миниатюры. Ласковые? Смеем ли мы употреблять это слово после “Zärtliche Cousinen, Teil III”? Поэзия Тилля, однако, проявляется как в ярких, так и в тихих моментах, буйных, только кажущихся неловкими, негибкими, после которых вдруг льются равномерные строки лирики, становясь ясными, педантично отточенными:

В безмолвной ночи человек плачет, потому что у него есть память

Нет, менять здесь нечего. Но, естественно, мы вместе работали над стихами, это была в каждом случае лишь самая малость — пропуски, новые заголовки. Я провел с Rammstein несколько недель летом 2002 года — они были с туром в США — и сделал репортаж для SZMagazins. Я вспоминал, наряду со знойно-горячими концертами, прежде всего патологическую робость Тилля, когда поклонники бежали к нему сломя голову. А также его настоящую панику, когда журналисты бежали за ним…

Последний этап подготовки к печати происходил в начале лета 2013 года на кухне в Мюнхене-Швабинге. Там сидели Тилль, его многолетний друг — художник Маттиас Маттис и я. Было выпито несколько литров кофе, кругом лежали листы со стихотворениями Тилля, на каждом — стихи уже в более укороченном, измененном варианте. И лежали черные как смоль рисунки Маттиса. Эти рисунки ни в коем случае не комментируют стихи Тилля, они снабжают эти стихотворения скорее какой-то тайной, вычерчивают вторую мелодию.

Мне приходит на ум этот финал в Мюнхене как реприза нашего первого вечера в Берлине годом ранее. Скромная картонная коробка с текстами Тилля, стоявшая на моей берлинской кровати в отеле, которую прилив выбросил на сушу: поэзия великого кораблекрушения наших дней.

Александр Горков
Мюнхен, лето 2013 года

«Странно»

Как странно проносится день
Вот вопрос: живешь ты чем?
Странно проносится ночь,
Унося хорошее между нами прочь.

В вечерней заре умывается сегодняшний день.
Убей себя утром среди мертвых людей,
Для того чтобы никогда не забыл сброд,
Кто из нас двоих уже не живет.

«Искусство»

Это очень, очень хорошо,
когда кто-то понимает твое искусство.

«В деревне»

Ее тело избрало холодную кровь,
И было у нас так много с ней времени.
У белой сирени нас касалась любовь.
Одиночество — было моим вечным бременем.

Я соглашался с собой: она ведь все та же,
Как в детстве сбегали на пастбища мы.
Пусть кожа в морщинах уже и стала чуть дрябше,
Бока зажирели, и ноги немного хромы

Так тихо,
Если сердце разбито.
Я думал, была ли любовь…
Ее вовсе не было.
Теперь же так стыдно,
Желаньем волнуем я вновь.
Так яростно тихо,
Если сердце жалит огонь…

Зарылся, спасаясь, в ее я загривке.
По вкусу была бы земля, если я пропаду.
Как много волос в тайниках моей Сивки!
Ах, как же рано идет ночь к концу…

Не только в моей резвилась уздечке,
Хоть мне обещанье давала свое…
В пространстве одном бились наши сердечки,
Как кость, было твердым желанье мое

Так тихо,
Если сердце разбито.
Нужно просто любить,
Даже если вообще не хочу.
Я думал, была ли любовь…
Но ее вовсе не было…
Тихо!
Так мучительно тихо,
Если сердце жалит огонь…
Комментарии
Декабрьский номер
Декабрьский номер

100 самых сексуальных женщин страны 2016 в декабрьском MAXIM!

Новости партнеров

Рекомендуем

Закрыть
Примечание бородавочника по имени Phacochoerus Фунтик