Терри Гиллиам: «Моим единственным пороком является односолодовый вис­ки»

Сегодня день рождения монтипайтоновца и замечательного режиссера Терри Гиллиама. Мы подкараулили маэстро и высыпали на него ворох умных, глупых и других вопросов. И он на них ответил!

Ваши картины, пропитанные безысходностью и абсурдизмом, вероятно, способ преодолеть детские травмы?

Вот и нет. Детство было чудесным, и я купался в заботе любящих родителей. Честно говоря, я даже жалею, что не вырос гадким утенком в неблагополучной семье: переход из безоблачного детства в состояние непризнанного гения, художника, бросающего вызов обществу, был очень болезненным.

Неужто ничто не предвещало вашего звездного будущего?

Почему же не предвещало? Предвещало. Я был отличником, королем школьного бала. При этом моей любимой формой досуга было рисование домашней утвари, трансформирующейся в инопланетян. Я с самого начала мечтал о славе кинорежиссера.

А в колледже вы остались тем же заучкой, каким были в школе?

В колледже я оформился как мастер розыгрышей. Я думаю, что смысл розыгрышей не столько в воздействии, оказываемом на жертву, сколько в объеме приложенных усилий. Например, во время учебы в колледже мы могли разобрать автомобиль и собрать его заново уже в чьей-нибудь комнате... Но в целом я был полон благих намерений, мне с детства нравилось думать о себе как о миссионере, который будет всю жизнь путешествовать по миру и творить добро.

Терри Гиллиам: «Моим единственным пороком является односолодовый вис­ки»

Вы это серьезно?

Вполне. Мои родители были набожными людьми, и я не отставал: я был упертым маленьким религиозным фанатиком. Но и мне порой нравилось дернуть Бога за бороду. Я любил предаваться богословским диспутам вроде «Что это за Бог такой, в которого вы верите? Он шуток, что ли, не понимает?». Прихожане не смеялись.

Расскажите о самой отсто… эээ… тяжелой работе, что вам довелось выполнять, прежде чем сесть в раскладной стульчик с рупором.

У меня был кошмарный этап в карьере, когда я работал на автомобильном заводе и мыл салоны аммиаком. Затем я устроился ассистентом редактора в журнале Mad Comic, где моя зарплата была на два доллара меньше пособия по безработице. Но самым главным я всегда считал не деньги, а полный контроль над тем, что ты делаешь.

Терри Гиллиам: «Моим единственным пороком является односолодовый вис­ки»

То есть вы тиран на съемочной площадке?

Вовсе нет, я трезво оцениваю свои возможности. Например, я не различаю цветов, поэтому в работе с картинкой приходится доверять дизайнерам. К тому же полноценным режиссером я стал на проекте «Монти Пайтон», где у меня был соавтор Терри Джонс. Мы друзья до гробовой доски, потому что до сих пор являемся совладельцами прав на марку «Монти Пайтон». Наша дружба намертво скреплена деньгами. Мы продаем мерчандайз и прочее дерьмо, но не думаю, что когда-нибудь снова появимся вместе на ТВ или на сцене.

А как у вас складывались отношения с акулами кинобизнеса?

В Голливуде все очень умные за обедом, но глупые в офисе. Как-то на предпремь­ерном показе «Жизни Брайана» кинотеатр был оккупирован визжавшими фанатами. «Он соберет пятьдесят миллионов», — предрекали исполнительные продюсеры. «Нет, — говорили мы, — это же фанаты! Но двадцать пять миллионов соберет». Фильм собрал больше двадцати пяти, но меньше пятидесяти, поэтому его сочли провальным.

У вас вообще репутация, прямо скажем, неуживчивого, проблемного режиссера.

Голливудские студии считают меня неконтролируемым, но это не так. Я очень даже контролируемый. Мне нравится быть аутсайдером, бунтарем, но этот имидж затрудняет привлечение денег на создание моих фильмов. Бюджет «Барона Мюнхгаузена», к примеру, был критически превышен, но я-то здесь ни при чем!

У вас, наверное, и гражданская позиция с оттенком радикализма?

Ну вот Лондонскую биржу ценных бумаг я бы взорвал к чертовой матери, потому что финансовые системы, опутавшие мир, омерзительны.

Раз уж заговорили о финансах... Сам-то вы человек, сдается, небедный? На что вы потратили те деньги, которые мы, простые зрители, оставили в кассах кинотеатров?

Я больше всего дорожу домом в Северном Лондоне, который мы с женой Мэгги купили двадцать шесть лет назад. Дом был построен в 1694 году, в нем я себя ощущаю временным сторожем. Но представить жизнь где-нибудь еще просто не могу. Вообще, богатым быть, доложу вам, очень даже неплохо: долги на мне не висят, я смог позволить себе троих детей и, по большому счету, занимаюсь только тем, что мне нравится.

А почему Лондон, а не Лос-Анджелес? Вы вообще-то американец или англичанин?

В двадцать четыре года я отправился в путешествие автостопом по Европе и после этого о возвращении в США не могло быть и речи. Я переехал в Англию при первой возможности. Здесь я встретил свою будущую жену Мэгги — она работала гримером на шоу «Монти Пайтон».

В чем секрет вашего творческого долголетия? Как вы сохраняете способность внятно рассуждать и снимать шикарное кино, разменяв восьмой десяток?

На данный момент моим единственным пороком является односолодовый вис­ки, лихие времена остались позади. Грэм Чепмен много пил, Эрик Айдл курил больше травы, чем все мы, вместе взятые. Я курил траву, нюхал амфетамины и кокаин, что неплохо помогало справляться со сменой часовых поясов. Но отходняк длился по три дня, так что я бросил. И я воздерживался от кислоты, потому что знал: если попробую — воображу себя птицей и вылечу из чьего-нибудь окна.

Терри Гиллиам: «Моим единственным пороком является односолодовый вис­ки»

Это была бы огромная потеря для кинематографа, так что лучше оставайтесь с виски. Кстати, семья и любовь помогают держаться на плаву в свободное от виски время?

Любовь — это важно, но я ее и боюсь больше всего. Я женат тридцать семь лет, и у меня трое детей, которых я ненавижу, потому что любовь к ним делает меня ранимым. Хит Леджер умер первым из моих близких — в 2007 году, во время съемок «Воображариума доктора Парнаса». Я до сих пор чувствую себя опустошенным без него — мы все так его любили! Да и вообще, я большую часть времени пребываю в депрессии. Когда я не работаю, я погружаюсь в бездны безысходности. Но на хрен терапию! Мой рецепт — тонуть, тонуть, а затем в последний момент восстать к жизни, до того как упал на самое дно.

Простите за бестактность, но в семьдесят с лишним лет вдобавок к привычной депрессии, наверное, нет-нет да и мелькнет свежая идея о неизбежности скорой смерти. Каково это — знать, что твой последний час близок?

Вообще-то я осознавал свою смертность с двенадцатилетнего возраста каждодневно. Смерть — это мой старый приятель. Я хотел бы умереть как мой дед — мирно, во сне, а не кричать от ужаса, как пассажиры машины, которую он вел. (Смеется.)

Раз уж мы так расфантазировались... Вы уже думали о сценарии похорон?

Я лишен сентиментальности, а быть мертвым — это же счастье! Все кончилось, финито. А вот тем, кто остался жить, еще немало придется натерпеться. Так что я хочу, чтобы на этом мероприятии было много музыки, танцев и смеха. И никаких Библий в зоне видимости.

А текст эпитафии?

«Я оставляю это место чуть более интересным, чем оно было до моего прибытия, а мои карикатуры помогли взглянуть на этот чудовищный мир другими глазами».

Терри Гиллиам отвечает на глупые вопросы из Google


Июльский номер
Июльский номер

Стоит среднестатистическому россиянину один раз взглянуть на наши фотографии Анны Кастеровой — и он сразу вспоминает, что он ее преданный поклонник.

Рекомендуем

Закрыть
Примечание бородавочника по имени Phacochoerus Фунтик